Эдуард Коган – Еврейское счастье (страница 3)

Я был упёртый и любил, чтобы последнее слово оставалось за мной, как всякий спорящий.

Этого мой визави не мог знать и об этом мог только догадываться. Я планомерно его допекал. Это получалось ежедневно, изящно и убедительно.

Любимым упражнением Кузьмина было отдание чести старшему по званию. Мы отрабатывали его, имея головной убор на голове или нет, с поднесением руки к виску. Куражились, как могли. Однажды зимой, после команды: «Взвод, для отработки отдания чести стройся на улице в колонну по двое!» – я нахлобучил шапку, как в каком-то старом фильме – Ленин, с висячим ухом, другое было завёрнуто наверх. Твёрдой поступью подойдя к «генералу», я отдал честь левой рукой, поднеся её к выпущенному уху шапки. Кузьмин как-то обмяк: спорить с Ильичём, ему не было резона, видимо, по политическим убеждениям. Я видел, что он надломился, потухший взгляд молил о милости. Этим я удовлетворился, так как не был жестоким и злобным, а ответить обидчику прямо и жёстко у меня получалось. Вообще не люблю, когда пытаются подчинить себе, пользуясь не какими-то человеческими качествами и способностями, а положением. Что ещё не раз приходилось испытывать мне на своей шкуре.

С еврейским вопросом в школе столкнулся в начальных классах. Не помню, как впервые узнал о своём еврейском происхождении, но это обстоятельство ни в коей мере меня не смущало и не расстраивало. Я был евреем и этим гордился, почему – не знаю. Наверное, просто потому, что мои родители были евреями, а они казались мне хорошими людьми. В этом я не сомневался тогда, маленьким мальчиком, и не изменил своё мнение, будучи взрослым дядькой.

В школе постоянно возникали мелкие проблемы на эту тему с учениками и учителями. Я всегда реагировал на эти вещи, но не обидами, а действиями: дрался с пацанами, учителям просто хамил. О своих проблемах родителям не рассказывал, они узнавали о них тогда, когда вмешивалась в них моя руководительница образования – класснуха. Это были взбалмошные, неконтролируемые выступления, на всём протяжении которых и по окончании коих тема доклада так и не раскрывалась, была туманна и расплывчата. Непосвящённые в сюжет люди могли подумать, что это рассказ или политинформация о многонациональной вражде и мести, одобряемой линией партии и лично Леонидом Ильичом Брежневым. Учитывая, то обстоятельство, что на данных политзанятиях отсутствовали представители компартии, она не была репрессирована. Ссылка на Сахалин ей тоже не грозила вследствие того, что происходящие события были и без того на Сахалине.

Девятый класс запомнился почему-то больше. Вероятно, потому, что в отличие от других классов, где я учился без «троек», претензии ко мне были не только по поведению, но и по учёбе. У меня были «тройки». Зато я был в тот период умиротворённым и беспечным, короче – свободным человеком и художником. Где это время? По обыкновению, не напрягался ни в моральном плане, ни в каком-либо другом.

К концу девятого класса дал для себя совершенно чёткую трактовку смелости, которой придерживаюсь до сих пор.

Этому обстоятельству предшествовало два случая. Будучи спортивным пацаном, я всё время занимался каким-нибудь спортом, правда, помалу и несерьёзно. У живущих на Сахалине мальчишек всегда в уважении были зимние виды спорта. Я не помню, как и когда записался в секцию лыжного двоеборья, но какое-то время там занимался. Мы долго тренировались, перед тем как были загнаны на трамплин.

Нас большая группа стояла наверху, мы боялись. Тренер сказал, что, кто пока не готов, может спуститься, мол, в этом ничего особенного нет. Основная группа спустилась. А Брагин, запомнил только его фамилию, взял и прыгнул. За ним – ещё несколько ребят и снизу кричат: прыгай, здорово.

Я стоял наверху, было страшно до паники. Сверху был виден только стол отрыва, а вместо горы приземления была бездна. Место приземления сверху не видно.

Хотелось спуститься и об этом не вспоминать. Но мне было стыдно перед теми, кто прыгнул, перед теми, кто – нет, перед тренером, перед тем, что скажут, перед собой, но не сильно и в последнюю очередь. И я прыгнул. Это был первый случай, когда я задумался о смелости.

Закончилась зима, всё это дело я забросил, подался в парашютную секцию. Молодой лейтенант (не тот, которого одна из наших певиц, просила пригласить её на танец), а настоящий (не полковник), лётчик, вёл в школе эту секцию. Я, поддавшись общему течению, тоже попёрся туда. Не верил себе, что меня когда-нибудь смогут вытолкать из самолёта, но пока казалось это далёким и нереальным. Я с удовольствием втянулся, с интересом укладывал парашют, вывешивался на баскетбольном кольце в стропах, решал ситуационные задачи, изучал парашют Д-6, знал, что он меня не подведёт и принудительно расчекуется. Я даже начал ожидать дня, когда будет назначено время прыжка. Это должно было состояться 16 мая.

Учитывая то обстоятельство, что все мы были несовершеннолетними, малолетками, нужно было иметь письменное разрешение от родителей, на этот прыжок. Мама, уставшая от переживаний за отца с его ежедневными взлётами и посадками, нелётной погодой, задержками рейсов и просто от постоянного его отсутствия, сказала: «Только через мой труп». Но такой жертвы от неё я не хотел и не требовал, просто папа, написал втихаря это разрешение. Был, наверное, горд за смелость своего сына. У сына в это время была масса самых противоречивых желаний. Первое – прыгнуть. Второе – не прыгнуть. Сказать, что родители не дали разрешение. Третье – не прыгнуть. Заболеть, чтобы папа не подумал, что я боюсь.

А я боялся, но мне было стыдно.

Утром в назначенный день я собрался и поплёлся, как на эшафот, к школе, где нас должен был ждать автобус, который доставит к самолёту. По прибытии на место встречи, я увидел только нашего лейтенанта, больше никого не было. Он сказал: «Молодец! Ты хороший парень, но самолёт из-за тебя одного никто не поднимет».

Я пошёл домой, заходя поочерёдно к моим однополчанам-парашютистам. Многие сослались на пункт два или три моих вчерашних желаний, только Вовка сказал: боюсь.

Я тогда признался себе, что я тоже боюсь, но если бы поднялись в небо, то обязательно бы прыгнул, потому что на Земле потом было бы стыдно.

Опираясь на собственный опыт, я предположил, что смелых людей нет, просто у некоторых чувство стыда сильнее чувства страха. Даже сформулировал:

Я смелостью считаю стыд Для тех, кто честью дорожит.

В более старшем возрасте, когда я узнал о жизни кое-что, наверное себя оправдывая, говорил, что жизнь даётся раз и угробить её по дури – роскошь и большая глупость. Другое дело – в нештатной ситуации. Хотя уверен, что многие в этих экстремальных ситуациях не могут прогнозировать не только поведение других, но зачастую и своё. Поэтому не люблю выражение: «Я за него ручаюсь».

В том же 9-м классе в мой день рождения в составе сборной команды школы по шахматам (я всегда находил себе общественные занятия, которые не требовали физического напряжения) поучаствовал в шахматном турнире среди школ города. Наша команда состояла из троих бездельников – Сашки, Вовки, меня и одной девушки, ученицы 10-го класса, или просто красавицы, Вики. Мальчишки были моими корешами. В шахматы мы играли часто, но в более юном возрасте, даже ходили в шахматную секцию (примерно до 6-го класса) во Дворец пионеров.

О том времени моя сестра вспоминает и сейчас с раздражением, потому что матчи чаще всего проходили у нас дома, сопровождались спорами, иногда переходившими в контактные единоборства. Марину сейчас понять могу. Во-первых, помощи в домашних делах от меня не было, во-вторых, она искренне беспокоилась о моём психическом здоровье, так как всё свободное время мы, как больные, резались в шахматы. Об уроках, конечно же, никто не вспоминал.

Мы имели какие-то взрослые разряды. А Вику взяли в команду, наверно, потому, что в шахматы среди девочек нашей школы никто не играл. Честно говоря, она тоже почти не играла, но была очень красивая, чем повышала нашу боеспособность. И вот, в день моего рождения, утром, родители поздравили меня с 16-летием, вручили в подарок часы «Электроника-5» и с пожеланиями победы отправили на турнир. В дороге я поминутно уточнял время, якобы беспокоясь о своевременном прибытии на матч. За время моего непосещения Дворец пионеров оставался стоять на том же месте и имел тот же казённый вид. Судьями турнира были мои бывшие тренеры, Ли и Русаков, которые как ни странно, ещё меня помнили. Это было положительным обстоятельством в глазах Вики и физрука, который в шахматах понимал ещё меньше Вики, но являлся официальным тренером команды.

Нам предложили разобраться по столам – первый, второй и третий, по уровню подготовленности «спортсменов». И так, Вовка – на третьем, Сашка – на втором, Эдька – на первом. Так решила команда. Вика – на девчачьем. Физрук, Александр Васильевич, был пресс-атташе, который являлся ответственным за связи с общественностью. Спортсмены из других школ (пишутся без кавычек, так как они были спортсменами, действующими членами шахматной секции) были теоретически подкованными и легко отличали дебют от эндшпиля, но в физическом развитии сильно уступали Вовке. В этом мы чувствовали своё превосходство и надеялись, что это обстоятельство склонит, в конце концов, чашу весов в нашу сторону.