Эдуард Коган – Еврейское счастье (страница 2)
Эта звезда, что характерно, не обременённая интеллектом и послушанием, оскорблённая присутствием своей персоны в повествовании, не придумала ничего более оригинального, как отнести мои вирши директору.
Директор – властная дама, уже даже не бальзаковского возраста, отнеслась к ним с неподдельным интересом и вниманием, что даёт мне право считать её моим первым поклонником. Она внимательно изучила их, наиболее понравившиеся места заучила на память, о чём можно судить по частому цитированию их при разбирательстве или пересказу, близкому к тексту. Учинив внутреннее расследование с привлечением свидетелей и обвиняющей стороны, произведя идентификацию почерка, суд в составе директора школы и классной руководительницы заключил: «Виновен». Безусловно, я клятвенно отказывался от этого шедевра, заверял, что не имею малейшей способности к стихосложению, а так же утверждал, что не понимаю значения всей этой брани. Но после идентификации почерка, отпираться было бессмысленно. Тогда я признал, что всё это мной переписано с какой-то бумажки, найденной в парте и выброшенной в мусорную корзину. Мне и не предполагалось тогда, что будут опрошены все ученики, сидевшие на моём месте, в других классах и просмотрено содержимое всех урн, территориально расположенных вблизи кабинета физики, где и произошло это недоразумение. К моему сожалению, этими учениками оказались девочки, чья репутация не позволяла включить их в список подозреваемых. Методом исключения и при отсутствии первоисточника автором этой баллады был объявлен я. В экстренном порядке в школу была приглашена моя мама, которая, веря, что её сын – «всё равно самый лучший», всегда поддавалась напору учителей и директора. Директор в своём кабинете самолично зачитала этот шедевр целиком, с (отмеченной впоследствии мамой) выразительностью и знанием вопроса. Мама была потрясена, но не только тем, что было написано, а в большей степени тем, с каким самозабвением было прочитано это произведение, практически на одном дыхании, не обращаясь к шпаргалке.
Со мной была проведена беседа о чистоте русского языка и о морально-этических аспектах употребления ненормативной лексики, переходящая в крик, с элементами истерики и рукоприкладством. Папа, как всегда, соблюдал такт и терпение. Он был сдержан всегда. Даже тогда, когда на заре моего раннего образования в начальных классах меня оставляла учительница-мучительница после уроков учиться сидеть до ночи. Тогда, когда я научился сбегать через окно с этих «посиделок». Тогда, когда его вызывали на родительский комитет из-за моего дурного воспитания. И тогда, когда мне пришлось ударить учительницу кулаком в живот из-за нестерпимой боли, которую она причинила мне, выкручивая руки за спину. Когда в первом классе я начал курить, он был спокоен и верил, как казалось мне, моим доводам больше, нежели учительским. За это я ему благодарен, и не только за это.
Надо сказать, что после этого случая брань из моего самодеятельного творчества исчезла навсегда, по сей день.
Вирши я продолжал строчить, избегая матерных слов и словосочетаний, хоть как-нибудь похожих на брань. Годы из памяти стёрли всё, помню только несколько строк того времени. Они посвящены моему военруку Кузьмину В. И., который стаканами пил кровь мою и моих родителей. Об этом чуть позже.
У нас была взаимная нелюбовь.
Военруки, были всегда отставными военными, с присущим им армейским юмором и тупинкой. Я помню троих, они почему-то не держались в нашей школе, возможно, из-за таких «бойцов», как я. В нашей школе их была минимум рота – бойцов, имеется в виду. Как говорится:
Сначала был Калентич, потом была начальная военная подготовка (сотворение из комсомольцев достойных защитников партии и коммунизма). Калентич – это не фамилия, а отчество, фамилию, к сожалению, не помню, да, наверное, просто не знал. Внешний вид его вызывал массу противоречивых чувств, от жалости до смеха. Он был незаурядно высок и тощ и всем видом напоминал Дон Кихота, только сражался он не с ветряными мельницами, а за спасение безнадёжно редеющей шевелюры и укрытие возникшей в результате этого бедствия лысины. В целях сокрытия быстро прогрессирующей алопеции и придания причёске объёма и пышности Калентич с одной стороны отпустил локоны и неповторимым движением головы и рук водружал остатки былой роскоши на блестящий купол головы после продолжительного и тщательного причёсывания. Всё последующее время, до сползания прядей в исходную позицию, он посекундно проводил рекогносцировку их места расположения руками, что доставляло ему массу беспокойства.
И вот, в один из дней, когда среди пацанов возник спор о том, кто сумеет помочиться через перегородку в школьном туалете, произошло следующее. Споря до хрипоты, мы зашли в туалет. Спорящие стороны произвели по попытке. И второй из них выполнил это упражнение без каких-либо технических трудностей. Как выяснилось после, за перегородкой усердно гадил военрук (подтереться и надеть штаны за 45 секунд, вероятно по возрасту, у него уже не получалось), поэтому его реакция была отсроченной.
И только победитель возрадовался своему триумфу, как из-за перегородки с неимоверно зверским выражением лица и мокрой, сбившейся в позицию номер один прической выскочил Калентич, извергая ругательства и возмущение в наш адрес. Он схватил обидчика за ухо и потащил в учительскую. Но, доведя его до дверей в это осиное гнездо, понял: признаться стыдно. Отпустил ухо, дал подзатыльник и приступил к укладке.
Возможно, в связи с этим конфузом или, как было принято, по состоянию здоровья, Калентич куда-то пропал. На смену ему пришел добродушный седой отставной, который был загружен своими проблемами и нас не допекал. Пробыл он у нас короткое время и запомнился только тем, что, надиктовывая свои конспекты, прохаживался между рядами в войлочных ботах-«прощайках», которые умудрялся ставить параллельно друг другу, поперёк направления следования, носками внутрь. Уверен, ему завидовал даже мишка косолапый. Мы делали вид, что пишем, а сами смотрели между рядов на боты и ржали до икоты, на что военрук демонстрировал поистине военную выдержку и смекалку (лучше не обострять ситуацию). Но любому терпению наступает конец, и наш Мишка покинул нас, чуть позже олимпийского. Мы грустно пели: «До свиданья, наш старенький Мишка…»
И следом пришёл он (думаете, ленинградский почтальон?), нет, Кузьмин, новый преподаватель НВП.
В день его прибытия в расположение школы №6 и произошла наша историческая встреча (к сожалению, не на Эльбе), а у школьного буфета. Я медленно, но нахально внедрялся в очередь голодных школьников, держа руки в карманах брюк. Там у меня были деньги. И появился он, в штатском коричневого неприличного цвета, точнее цвета хаки, но с другой буквы, костюме. У него были награды, а больше – значки. Он хамовато выдернул меня из очереди и скомандовал: «Руки!» Не догадываясь, кто передо мной, не понимая, чего он хочет, я задал, на мой взгляд, резонный вопрос: «Что, руки?» Имея уважение к людям, воевавшим в Отечественную, гордясь своим дедом, я мысли не имел грубить, но тирада, произнесённая им с угрозами научить меня дисциплине, порядку и вежливому обращению со старшими (а я задал один вопрос!), сделала своё дело.
«Да кто вы такие, откуда взялись?» – процитировал я из Высоцкого. В ответ услышал следующую циничную речь, которую не помню дословно, но общее содержание передать могу. Мол, он – новый учитель НВП, и он хотел бы познакомиться с моим отцом, а солдатам запрещено совать руки в карманы брюк, и для этих целей им их якобы зашивают, и он обещает это сделать мне. Уточнив, как дорого мне обойдётся его рукоделие и сообщив о том, что знакомить его с моим папой у меня нет ни малейшего желания, потому что у папы на работе своих таких же козлов достаточно, объяснив, что я на перемене, а не на его дебильном уроке, который никому не нужен, оставшись без обеда, я оборвал с ним диалог и удалился.
Я предположил, что проблемы с этим воином (видимо, интернационалистом) у меня возникнут, но не думал, что настолько серьёзные. Придя на первый урок НВП, понял, что мой оппонент готов к бою серьёзному и продолжительному. Он уже знал, как зовут и где работают мои отец и мама, сообщил, что будет воспитывать сначала отца через профком и тем самым опосредованно меня. Я же для себя уяснил, что он не просто чудак на букву «м», но и воплощение человеческого безумия.
В профком он, конечно же, написал, пытаясь затеять переписку Энгельса с Каутским, но папа, будучи в то время председателем профкома лётного отряда, последовал наставлению профессора Преображенского и отправил всё это хозяйство в печь. Дома он кратко провёл разъяснительную работу среди личного состава, где личным составом был, как вы догадались, я. Занятия проходили в устной форме и были бесшумными и лаконичными ввиду присутствия на кухне мамы, которая ко времени моего обучения в старших классах имела расшатанную нервную систему и её лабильность. Папа призывал в рекомендательной форме молчать, терпеть и соглашаться, противореча тому, что он заложил в меня генетически и показывал на практике.