Эдуард Катлас – Прямо за углом (страница 56)
После того, как я понял, что помощи ждать неоткуда, мое отношение к этому месту поменялось. Вряд ли получится побыть здесь просто гостем.
Нужно подворачивать рукава и браться за работу. Чтобы сделать рубашку, у которой можно подвернуть рукава. В голове выстраивался список дел, приоритетов, задач.
Уже подходя к римской спальне, я неожиданно подумал, что, наверное, до меня тут тоже жили люди неглупые. Возможно, не надо городить велосипед. Наверное, можно хотя бы узнать, что они считали приоритетным.
— Скажи, чем надо заняться дальше? — спросил я.
Светлячок тихо плыл рядом со мной, не реагируя.
— Чем занимались здесь те, кто был до меня? Долго занимались? — перефразировал я.
Светлячок уверенно ускорился и повернул на ближайшем перекрестке.
Если я думал, что до этого меня водили по длинным коридорам, то теперь я понял, что это не так.
В какой-то момент проводник вывел меня в коридор, который практически не разветвлялся. Даже двери закончились.
И по нему мы двигались все дальше, и дальше. Иногда коридор переходил в естественные пещеры, когда они заканчивались, снова начинался прорубленный тоннель. Он шел все дальше и дальше, как мне показалось, немного поднимаясь все выше.
Только надписи на стенах, то слева, то справа. Иногда часто, наверное, здесь провели больше времени, где-то очень редко — одна на полчаса пути.
Надпись на латыни воспринималась уже как родная.
GUTTA CAVAT LAPIDEM
Наверное, это означало — «ты на правильном пути». Больше идей не было.
В конце коридора, до которого мы шли очень долго, не нашлось ничего. Просто тупик. Лежала кирка, долото, молот.
Я вздохнул. Через тернии к звездам. Найду, как это пишется, там точно где-то astra, и выбью где-нибудь здесь, вдоль коридора.
Хотя можно и по-русски. Новые времена, новые жители, не стоит жить одним прошлым.
Я вздохнул еще раз и взял в руки кирку.
Вся вечность впереди.
III. Глава 7. Бастион
Глава 7. Бастион
Кирка в руке больше пятнадцати минут сильно прочищает мысли.
Упорядочивает.
Но тут есть одна хитрость — нужно изначально взять правильный ритм. Если попробуешь взять скалу нахрапом — то тебя не хватит даже на эти пятнадцать минут. Если попробуешь быть слишком активным — то будешь слишком сильно вовлечен в процесс прорубания этого бесконечного коридора, оттуда — туда.
Вся его длина, весь коридор, который прорубили поколения до меня, подсказывали мне, что не нужно торопиться. Важнее двигаться медленно, но постоянно. Наверное, те надписи на стенах на всех языках вселенной это и значили — иди, вгрызайся в скалу, но помни, что ты стоишь на плечах титанов, ты стоишь на плечах вечности позади. И впереди у тебя тоже вечность.
Просто иди, и тогда ты дойдешь.
Скалывай кусок скалы, один за другим, и тоннель приведет куда надо.
Если и не тебя, то кого-нибудь после тебя. Кого-нибудь, кто закроет крышку твоего саркофага.
Что было понятно, насколько медленно я здесь двигался, достаточно сказать, что только на третий день я вообще задумался о том, что куда-то надо девать породу.
Ответ лежал по дороге — в ближайшую пещеру. Она шире тоннеля и место там нашлось. Даже хорошо, мелким щебнем я подровнял кое-где пол.
Взмах, удар, не отбить руки. Когда появлялась хоть какая-то щель, я вгонял в нее клин, и пытался расшатать, отколоть, вырвать из скалы хоть какой-нибудь цельный камень. Большая удача, сразу отколоть целый камень. Обычно от скалы отлетала лишь мелкая крошка.
Символы множества миров укладывались у меня в мозгу. Даже не понимая их, я пробовал их запомнить. Нашел в одном из тупиков, на дне медленного ручья, небольшие залежи глины, наделал сырых табличек.
Написал на них те вертикальные лозунги с булыжников каменного мира. Без лавы они не смотрелись, и я быстро понял, что помню немного. Хорошо, если одну целую фразу и несколько отрывков, отдельных символов.
Но я старательно их переписал. Потом хотел обжечь дощечки, но передумал. Этот язык мне неизвестен, и мне неизвестно, что за надписи стягами стояли в мертвом вулканическом мире. Может быть, именно они и привели его к гибели.
Вспоминая те монолиты, оглядывая стены этого убежища, а начинал тихо верить в силу правильно написанного слова.
И не зная значений, не хотел делиться незнакомым знанием.
Я уничтожил эти таблички, и написал те же символы снова. Переписывал раз за разом, пока не уверился окончательно, что я не вспомню ничего больше, но и не забуду, что вбил себе в память. Не забуду достаточно долго, пока не доберусь до бумаги, и не смогу записать их для самого себя и покопаться в том, что я смогу вытащить из этих обрывков.
Я стал быстро запоминать, за последнее время изучив столько языков, получил много практики. Поэтому я продолжил. Собрал все надписи на латыни, которые нашел, и запомнил их — точно также, выписывая их на глиняные дощечки, заучивая их в длинных переходах. Их и уничтожать не надо было, поэтому я просто складывал дощечки и брал новые, периодически возвращаясь к архивам, если мне начинало казаться, что я забывал что-то из уже изученного.
Via sacra — что то о сакральности, святости?
Deus ipse se fecit — первое слово это начало бога из машины. Deus ex machina — бог из машины, сейчас фраза приобрела новый смысл, но раньше ее использовали проще — это всего лишь когда механизм поднимал на сцену бога, когда драматург не знал, как выпутаться из проблем в сценарии, в который, наверняка сам себя и загнал. Этот механизм поднимал бога, тот быстро решал все проблемы актеров на сцене, или пояснял недалеким зрителям всю глубину пьесы и ее тайные смыслы, и сваливал. Занавес. Так что во фразе — что-то про бога. Запомнить, потом найти.
Больше всего меня волновала латынь, которая оказывалась начертана рядом с чужими языками. Возможно, римлянин что-то понимал, и пытался сделать перевод? Тогда тем более их надо запомнить.
Fructus temporum — это я понял. Временный фрукт. Скоропортящийся продукт? Нет. В красивом изложении это — плод времени. Фраза нашлась у одного из лавовых источников, где рядом с лавой тек ручеек. Из ручейка поливалась маленькая делянка с растениями. Растения росли, причем хорошо росли — у них была и вода, и тепло, и даже немного света. Росли куда-то во тьму, в высоту, вверх пещеры, которого не было видно.
И на который, отметил я себе, обязательно нужно забраться, посмотреть, нет ли там еще проходов.
Там и нашел я этот скоропортящийся фрукт. Плод времени. И фрукт нашел. Несколько маленьких неспелых плодов, которые, видимо, вызревали здесь крайне медленно. Вызревали, и если их никто не срывал, падали в подготовленную внизу делянку, с водой и мелким щебнем. Некоторые, наиболее везучие, прорастали.
Поесть тут оказалось нечего, я собрал несколько косточек, которые не попали по назначению, положил в воду, в надежде, что они не засохли окончательно. Пусть растут.
Post nubila sol. Солнце в конце. Пост — после. После солнца? На закате что-ли. Хотя слово в середине. После чего-то взойдет солнце. Допустим, после ночи. После ночи — солнце. Красиво, поэтому похоже. Или после тьмы — солнце. Еще красивее.
Когда я более или менее вытащил все что смог, из латыни, я перешел на совсем чуждые языки.
Обидно было понимать, что возможно некоторые из них я и знаю, шанс не нулевой. Но все те языки, которые я знал — я знал только разговорный, письменных — всего несколько. Я мог знать язык, что был передо мной на стене, но даже не понимать, что это он.
Но языков все равно было много больше. Они переплетались, кое-где я прямо видел попытки перевода с одного на другой — кто-то старался, делал заметки, отставлял подсказки.
Любой из Ходящих, знающих хотя бы пару языков из местных, был бесценен, потому что мог быстро продвинуться дальше в понимании надписей, открытии хотя бы части дверей.
Я к таким не относился. Я не знал нормально даже единственный язык мира, в котором был рожден.
Недоработка.
Где-то они спускались до наскальной живописи, и это очень помогало.
Вот солнце. Вот символ рядом с ним. Хорошо, допустим, символ — значит солнце. Только если солнце обозначается символом, то у них не буквы, а иероглифы? И потом, ни этот иероглиф, ни похожего на них я не нашел больше нигде. Тупик.
Мне нужно было время, а его, как оказалось, не хватало. Даже здесь — в месте без малейших намеков на искушения, без возможности поваляться в мягкой постели, лучше еще и не одному, без нормальной еды и возможности устроить застолье.
Вода, полив растений, еда, удобрения, прорубание тоннеля.
Самое лучшее, что я мог сделать, это исключить из всего этого тоннель.
Но именно этого я делать не стал. Для меня это стояло наравне со священным обетом. Я видел, сколько километров тоннеля прорубили до меня. И не хотел подводить тех, кто годами двигал границу этого убежища вперед.
Только на их упорстве оно вообще возникло.
Это место нашей силы. Место, куда почему-то ходящие прибывали очень часто, значительно чаще, чем в любые другие точки. Место притяжения в этом пузыре-вселенной, где сосредоточены наши появления. Долгими часами, махая кайлом, я представлял себе, как это выглядело в первый раз.
Ему дико повезло. Но должно же к человеку хоть иногда приходить удача в этой бескрайней вселенной, во всем множестве ее реинкарнаций, хоть в каком-то из потаенных уголков бесчисленных планет.