Эдуард Катлас – Прямо за углом (страница 21)
Вдвойне обидно было потому, что я потратил почти час, чтобы добраться до это точки реки от берега моря. Ниже, ближе устью, перебраться было вообще невозможно. Вполне объяснимо, что мост начали строить здесь. Скалы по берегам реки сближались, между ними оставалось метров десять, всего-то. Были бы в этом мире деревья, достаточно было бы уронить бревно поперек реки — и вот тебе переход.
Но вместо этого мост изготовили из камней. Обтесанных, сделанных со смекалкой, так, чтобы одни цеплялись за другие, и за щели в берегах. Чтобы камни опирались друг на друга. Такой мост требовал хотя бы практического понимания правила золотого сечения, и при этом годов труда, с учетом ограниченности инструментов в этом мире.
Теперь все эти обтесанные камни лежали внизу, в ущелье, создавали новый порог. Река бурлила вокруг них, создавая вслед за обломками моста классическую бочку. В такие водовороты лучше не попадать, — будет мотать то затаскивая вниз, то выбрасывая наверх, раз за разом возвращаясь к порогу.
То ли мастерства каменотесов не хватило, то ли время этого моста пришло. То ли ему помогли, этот вариант был хуже всего. Этот вариант означал, что и дальше ничего хорошего меня не ждет.
Но Отшельник где-то прошел. Хоть я и давно не видел его следов, но не видел и его самого. Скорее всего, он успешно добрался до поселения.
Берега реки от самого моря я уже изучил, вариантов перебраться не было — если только не вплавь по самому морю. Но волны там били океанские, так что этот план отпадал сразу как суицидальный.
Оставалось идти еще выше, искать возможность перебраться. Река неширокая, и есть надежда, что она не везде идет по ущелью.
Поиск брода занял у меня полдня. И еще полдня, чтобы просто вернуться к разрушенному мосту. После того, как я перебрался через реку, я заночевал. Обнаруженным мной бродом пользовались — рядом быстро нашлась стоянка, оборудованная давно и основательно. И водоросли, высушенные для костра, и запас сушеной рыбы. Даже соль и кресало. Кресало на временных стоянках вообще оставляли редко. Либо здесь бывали весьма часто, либо этот берег жил зажиточно.
Обжитое место меня слегка успокоило, здесь бывали, бывали часто, и скорее всего — были и недавно, еда хорошо сохранилась. Возможно, здесь проходил и Отшельник.
После разрушенного моста я боялся находить у себя на пути лишь руины.
Речную рыбу в этом мире уважали не сильно — она была скудна и мелковата, по сравнению с морской, поэтому наличие стоянки у брода объяснить было сложно — тем более что в нашу сторону давно никто не приходил.
Разве что они нашли что-то такое в глубине пустоши, вроде моего «греческого огня», ради чего стоило заходить так глубоко в материк, перебираться через реку и идти в пустошь.
Несмотря на успокоительно дружелюбную стоянку у брода, к океану я подходил с осторожностью. Было далеко за полдень, тепло, безветренно, и я примерно представлял, где будет находиться ближайшее к реке поселение.
Но не зная, что там обнаружится, я держался в тенях. Лучше сначала я увижу людей, раньше, чем они увидят меня.
Призраки во вспышках молний, загадочные лампады в неизведанных пещерах, разрушенный мост. Все это призывало не торопиться и смотреть по сторонам.
Не помогло.
Наверное, это был камень, галька, выпущенная из свитой из водорослей пращи. Я уловил движение лишь в последний момент, скользящую тень, намек на полет.
Дернулся, поворачивая голову.
Возможно, это меня спасло. Удар не разбил мне череп, но почему-то я не почувствовал боли от самого удара. Зато ощутил, что у меня из руки выпал нож. Я перестал ощущать ноги, очень странно — потерять контроль над собственными ногами.
Мое тело свалилось помимо моей воли, каким-то чудом я не ударился о камни головой, второй раз мог меня и добить.
Вокруг потемнело.
Остатки бьющегося за самоконтроль сознания, в этой борьбе выстроили редуты из откровенного бреда. Образы тысяч парусников, кружащихся по спирали вокруг одного единственного острова; разрушенные, заросшие лианами высотки; исполинские черви, прорубающие тоннели в глухих скалах; дремлющая в кровати женщина, чью наготу скрывала лишь тончайшая простыня; щупальца, пылающие, сгорающие в напалмовом аду, уползающие в туман, и этот туман, сквозь который пробиваются сполохи распространяющегося ими пламени.
И чуждая, чужая мысль: «Что, если вселенная — лишь флуктуация вакуума?»
II. Никаких боев с тенями. Глава 1. Тихая гавань
У обычного человека есть сон и есть смерть. Для особых ценителей сюда же можно добавить наркоз. Эти состояния никак не отличаются с точки зрения ощущений внутри. Из смерти человек просто не возвращается. Но когда он засыпает, он же тоже не знает, вернется ли он. И вернется ли именно он?
У таких как я прыгунов, ступающих между мирами, ко всему этому добавляется состояние прыжка. Тоже не знаешь, очнешься ли ты, где очнешься, и ты ли это будешь.
В этом мире есть мое тело. В том, из которого я шагнул — его нет, теперь нет. По крайней мере в том виде, к которому я привык.
Но я ли это здесь? Глупый вопрос, конечно я — в этом сама суть «я». Задам вопрос посложнее. А я ли был там, в прошлом мире? И я ли буду на новом месте?
Такие размышления надо рубить сразу, с ходу. Не спрашивать, не задавать подобных вопросов. Или, если уж задавать, то идти еще дальше. Ты проснулся с утра — ты ли это? Точно, тот же самый, что прошлым вечером, перед сном? А год назад? Сейчас ты спустишься в метро и не уступишь место женщине, потому что устал, или знаешь, что устанешь, что тебе еще работать, — целый день на ногах, и надо экономить силы, да и поспать лишние полчаса не мешает, пусть и сидя.
Ты ли это?
Тот самый, что вскакивал с сиденья, чтобы уступить место не то, что женщине, да любому — мужчине постарше, девушке. Тогда ты был плодом хорошего воспитания.
Сейчас — воспитания рутиной.
Какая именно из этих личностей — ты?
В дебрях таких мыслей чувство самосохранения — очень хорошая вещь. Оно позволяет скрепить воедино то бесконечное множество разных людей, которые прожили твою жизнь от рождения до могилы. Ну еще, возможно, — у этих людей есть немного общих воспоминаний. Мало, но есть. Ты помнишь, что делал десять минут назад.
Но помнишь ли ты, что делал один год и десять минут назад?
Это двое разных «ты», у них разные воспоминания, совершенно, но они, почему-то, по эволюционной прихоти, считают себя одним и тем же человеком.
Голова болела, подташнивало. Я приходил в себя совершенно новым человеком, еще не вполне осознавая, какие части тела работают, а какие — отключены.
Еще не открыв глаза, первое, о чем я подумал — в каком именно мире нахожусь? Почему-то захотелось смены обстановки. Почему-то не хотелось открыть глаза и обнаружить себя умирающим на камнях с пробитой головой. Пробитой ничего не значащим в этом мире камнем.
Сначала я почувствовал каменную спину под спиной. Казалось, камни этого мира я могу опознать даже спиной. Затем, — лежанку из сушеных водорослей. Я столько раз спал на подобных лежанках, что не смог бы спутать ее ни с какой другой кроватью, матрасом, циновкой из других миров.
Я все еще был на берегу древнего океана.
Глаза открывать не хотелось, не хотелось возвращаться, не хотелось думать, не хотелось вовлекаться во что-то неприятное, что началось с камня в голову, и вряд ли могло продолжиться чем-то более соблазнительным.
— Глаза дергаются, — услышал я шепот. — Сейчас очнется. Дать ему по башке?
В шепоте слышался энтузиазм. Мне показалось, или шепот был детский? Это напугало меня еще больше, чем слова. Если взрослые разумны, рациональны, пусть их рациональность и заводит зачастую их куда-то совершенно не туда, то дети — да еще и дети, способные выбить из меня дух одним камнем? Такие дети меня пугали значительно больше взрослых.
— Дай ему воды лучше, — второй голос казался порассудительней. Девочка. — Пусть очнется.
Я мысленно выдохнул.
— Но топор держи наготове, — так же взвешенно и спокойно сказала девочка. — Дашь по башке ему если что.
Да, возвращаться в эту действительность не хотелось совершенно.
Я открыл глаза.
В глазах мальчика читалась неуверенность, какую именно руку применить. В правой был топор — скорее уж молот, каменный, как ни странно, на рукояти из рыбьей кости. В левой — железная чашка, видимо, с водой. Диссонанс между вещами сбил меня с толку, и окончательно добила его неуверенность.
Мог ведь и тюкнуть молотом. А мне сейчас многого не надо.
Я облизал губы и сглотнул, и тем самым вывел мальчика из ступора. Он поднес чашку и дал мне напиться. Потом сразу отдал чашку девочке и перехватил молот-топор обеими руками.
Я был даже не связан, но вряд ли справился даже с детьми. Голова гудела, как только я открыл глаза, в голову ударила боль. Она и не останавливалась, но до этого боль была где-то на заднем плане, я не успевал о ней подумать. Как только я открыл глаза и сделал глоток воды, эта боль, раскалывающая голову, вернулась.
Я охнул и постарался закрыть глаза обратно. Но трюк не помог, теперь, когда боль проявила себя, она уже не уходила.
— Извините, я не хотел, это случайно, — пробормотал мальчик. Такого ребячества даже я не ожидал. На вид ему было лет четырнадцать. — Вы кто?