Эдуард Хруцкий – Девушка из города башмачников (страница 4)

Так вошла в ее жизнь война.

Надев военную форму, она шагнула из одной жизни в другую, из детства в военную юность. Ей были отпущены сутки на повзросление, сутки с 22 по 23 июня. Успела ли она повзрослеть? Была ли в ее характере та твердость и в то же время упругость, что после сильного сжатия вновь позволяет распрямиться душе?

«Зина Галицына, — говорили мне знавшие, a их вдруг нашлось очень много, — мы знали ее (дружили), встречались (учили), учились вместе…» И дальше шли слова, которые говорят обычно о человеке, желая сказать хорошо, обыкновенные слова.

Я их почти не слушал. Я и сам мог представить ее жизнь, жизнь девчонки восемнадцати лет, в маленьком русском городке, комсомолки, отличницы, общественницы… Но странное дело одинаковыми были не только слова, одинаковым становилось выражение лиц и глаз у всех этих разных и уже пожилых людей. Таким бывает оно при воспоминании юности — особенно ярких и солнечных дней ее. Ясный, не только хороший человек. Иначе все кончилось бы просто словами… «Ей все легко давалось, — говорила учительница. «Она никогда не унывала. И все ей было нипочем. От своего не отступала, — говорили подруги. «Была чрезвычайно собрана и серьезна. Я бы сказал даже, талантлива. Очень обаятельна», — преподаватель хирургии на курсах медсестер, главный врач больницы доктор Алмазов.

«Могла зубрить дни и ночи напролет, а потом танцевать до упаду, — опять подруги. «Ласковая, легкая», — так говорила мать…

Я наконец понял, почему светлели лица. Люди вспоминали человека яркого, бурно жившего скрытой жизнью души, готового к поступкам незаурядным и не совершившего их только потому, что еще не пришло время. Было ей свойственно веселое упорство, редкое и благодатное сочетание качеств, данное немногим. Оно проявлялось во всем. Оно помогло ей при вынужденном повзрослении и потом, когда пришло время поступков.

Солдатский день как вещмешок, в нем нет ничего лишнего. Утром над казармой батальона кричала труба. Она извещала о начале нового дня. Она же и заканчивала его. Теперь весь день был поделен на клеточки, словно дневник. Часы укладывались плотно, как патроны в обойму.

Гремят по булыжной площадке тяжелые сапоги — гых-гых-гых!

Крепко рубили строевой шаг истребители. Кадровые сержанты, командиры отделений спуску не давали. Ежедневно по три, по четыре часа сколачивали батальон. Сначала Зина никак не могла понять, зачем во время войны нужны маршировка, повороты, приветствие старших. Только через неделю она обратила внимание, как изменились ее товарищи по службе. Куда только девалась штатская мешковатость! Движения стали четкими, упругими, уверенными.

— На выпаде остаться! Коли!

Голос у сержанта Ткачука звонкий, с переливами. Команду растягивает, а потом заканчивает резко, словно стреляет.

Ох и нелегкое дело штыковой бой! Особенно это упражнение попробуй постоять несколько минут, вытянув в руках тяжелую трехлинейку.

Но сержант Ткачук все понимает. Идет мимо строя, поглядывает внимательно. Дрожат винтовки в слабых девичьих руках.

— К но-ге!

Откуда может быть у девчонок настоящий штыковой удар?

— Вы, главное, стрелять учитесь как следует, чтобы все пули в десятку! Ясно, девушки?

— Ясно, товарищ сержант!

А сержант молодой совсем, розовощекий. Хмурится для солидности. А сам нет-нет да стрельнет глазами по строю. Хороши девчата. Вздохнет сержант. Что делать, война…

Тяжела наука солдатская. Строевая, ружейные приемы, стрелковый тренаж.

— Взвод! Лежа, три… Заря-жай! Раз, два, три!

Вгоняешь в винтовку три учебных патрона, подводишь прицел под обрез мишени. Рядом пристраивается сержант с артоскопом.

Наконец настал день, когда вместо учебных вогнала Зина в приемник пять боевых патронов.

— Огонь!

«Теперь спуск плавно…» Бух! Ударило в плечо, кисло запахло горелым порохом. Теперь плотнее приклад — еще четыре патрона: раз-раз-раз-раз. Лязгнул затвор, выбросил на траву последнюю дымящуюся гильзу.

— Боец Галицына стрельбу окончила!

— Осмотрите мишени!

«Неужели промазала?»

Сержант Ткачук несет ее мишень, несет прямо к комбату капитану Романову. Капитан подходит к Зине:

— Молодец, Галицына. Все пять в десятке.

На ветру щелкает знамя. На площади застыл батальон. Комиссар батальона Колосов читает слова военной присяги:

— «Я сын трудового народа….

А по площади катится отрывистым и сильным вздохом:

— «Я сын трудового народа…

Слова присяги повторяют дома, улицы, стены, их несет ветер над притихшим городом.

— …Я обязуюсь по первому зову рабоче-крестьянского правительства выступить на защиту Союза Советских Социалистических Республик от всяких опасностей и покушений со стороны всех его врагов и в борьбе за Союз Советских Социалистических Республик. За дело социализма и братства народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни…»

Суровой была эта первая военная осень. В Талдоме ввели военное положение, продукты начали отпускать по карточкам, в городе появились первые раненые. Часто в небе ревели самолеты — немцы шли бомбить Москву.

Однажды у почты Зину окликнул молодой капитан:

— Товарищ боец, где бы здесь пообедать?

— Минуточку, товарищ капитан, я вас сейчас провожу в нашу столовую.

Зина с почтительным любопытством рассматривала своего спутника. Высокий, светлоглазый, на лице свежий, багровый шрам. Совсем молодой, а уже капитан и орден.

— А вот и наша столовая, — сказала она.

— Спасибо, девушка, — капитан улыбнулся.

Она не успела отойти и пяти шагов, как из-за угла выскочил комбат Романов и трое ребят из райотдела НКВД.

— Галицына, — запыхаясь от бега, спросил комбат, — не видела здесь капитана со шрамом?

— Так точно. Видела, он в столовой сейчас.

— В столовой… — Комбат рванул из кобуры ТТ. — Пошли.

Четверо бросились к двери продпункта. Зина не успела опомниться, как из двери вышел капитан без фуражки, с оборванным наплечным ремнем портупеи, с поднятыми руками.

Один из чекистов подталкивал его в спину стволом нагана.

Проходя мимо Зины, капитан криво усмехнулся.

— Ой, товарищ капитан, — подбежала к Романову Зина, — у него же орден…

— Орден, — один из чекистов потрогал затекающий синяком глаз, — орден… Диверсант он, троих наших ухлопал.

Тогда Зина не знала еще, что видела она этого человека не в последний раз.

Его втолкнули в узкую обитую досками камеру. В углу стоял широкий топчан, в зарешеченное окошко с козырьком виден кусочек неба, серого и тоскливого.

Все. Взяли чекисты. Он устало опустился на жесткий топчан. Видимо, к вечеру начнут допрос или сразу отправят в Москву. Черт же его о дернул связаться с этим Рыжовым…

Сначала все шло хорошо. Их самолет прорвался незаметно. Вспыхнула яркая лампочка в кабине. Он встал, пожал руку штурману и прыгнул в клубящуюся облаками темноту. Приземлился он тоже удачно, спрятал парашют, добрался к утру до станции. В вагоне электрички закурил «Казбек» и блаженно вытянул ноги. Задание было не особенно сложным. По указанным паролям связаться с агентурой и организовать диверсионные группы. Их цель указывать ракетами самолетам цель, сеять панику среди москвичей, устраивать и провоцировать погромы и грабежи.

Вот и Мало-Кондратьевский переулок. Дощатые домишки, зеленая палатка «Утильсырья». А вот и вывеска «Часовая мастерская». Он толкнул дверь, звякнул колокольчик. За стеклом с надписью: «Ремонт часов всех систем» сидел рыжеватый человек лет пятидесяти, его могучие плечи еле помещались в узкой клетушке.

Он снял с руки часы, положил на стол.

— Редкая машина, а где покупали? — произнес часовщик начало пароля.

— Мне они достались неделю назад, по наследству.

— Неужели ваш батюшка умер?

— Нет, жив. Велел кланяться.

Пароль был правильным.

Немного позже они сидели в квартире часовщика, фамилия его была Рыжов. Хозяин щедро угощал высокого гостя.

А потом во время бомбежек вспыхивали в небе ракеты, бывшие уголовники, шпана грабили винные магазины, шептались по углам обыватели о скорой гибели Советов.

Он выполнил задание, пора было уходить. Литер и документы на поезд к фронту должен был дать Рыжов.