Эдуард Хруцкий – Девушка из города башмачников (страница 3)

Николай Никитич еще раз посмотрел на меня, словно говоря: «Помните, о чем я вас просил?» Я кивнул головой.

В большой комнате резко пахло завядшими цветами и какими-то неизвестными мне духами. Свет с улицы с трудом протискивался сквозь темные узорчатые шторы.

Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел высокую женщину, одетую в черное.

— Кто вы такой?

Голос у нее был неприятно резок.

Я начал объяснять цель своего визита.

— Покажите ваши документы.

Я протянул удостоверение. Она взяла его, внимательно прочитала, протянула мне.

— Хорошо. Я вам верю. Я знаю, вы ищете мою дочь. Идите сюда.

Я подошел к большому круглому столу, покрытому стеклом.

Анна Александровна чиркнула спичкой, зажгла свечи, стоявшие в узорчатом медном подсвечнике. На столе под стеклом лежали фотографии. Десять или пятнадцать. Сосчитать я не мог, уж слишком необычна была обстановка. Ребенок, маленькая девочка с огромным бантом, голенастый подросток, наконец, красивая девушка с необыкновенно светлыми волосами.

— Это моя дочь Зина. Когда началась война, она работала В Харькове. Потом пришли немцы. Она осталась там. Вернее, ее оставили работать в подполье. Вот… — Анна Александровна положила передо мной папку, — здесь книги, вырезки из газет и журналов. Не ищите ее фамилию. Ее нет среди подпольщиков. Она, конечно, работала под другим именем. Но я мать, я узнаю свою дочь по поступкам. Так могла поступать только моя Зина. Я сейчас прочитаю вам.

— Анна Александровна, — спросил я как можно мягче, — в каком году и где погибла ваша дочь?

— Погибла? Кто Вам сказал об этом. Она нашлась. Она опять в тылу врага. Вот смотрите.

Анна Александровна положила на стол яркий конверт и фотографию. Несмотря на тусклый свет свечей, я отчетливо различил на конверте почтовый штамп «Квебек». Письмо было из Канады.

Я взял в руки фотографию. Женщина и мужчина на фоне приземистой машины, на заднем плане что-то вроде готического собора. Зина почти не изменилась, только чуть располнела, но лицо осталось таким же молодым и красивым. Я перевернул фотографию. «Милая мама! Я живу хорошо…

Дочитать я не успел. Анна Александровна вырвала у меня фотографию.

— Не смейте, голос ее стал низким, с хрипотцой, — не смейте! Никто не должен знать, где она. Она жива, она опять выполняет задание! — Промыслова почти кричала. Она шагнула ко мне, упала грудью на стол. Подсвечник покатился на пол.

— Верните мне мою дочь! Верните!

В комнату вбежала старушка, остро запахло валерьянкой.

Николай Никитич потащил меня за рукав.

— Вот видите, — сказал он мне на улице, — как плохо-то получилось. Не она?

— Нет, Николай Никитич, явно не она.

— А я, признаться, и не знал, что ее дочь жива. Вы не посмотрели, откуда письмо?

— Из Канады.

— Ай-я-яй! Подумать только. Несчастная Анна Александровна!

Вечером в гостинице я думал о Зине из города Квебека. Кем же была она? Переводчицей, секретаршей в комендатуре, или вышла замуж за немецкого офицера? А может, просто угнали на работу в Германию, а потом страшно было возвращаться домой? Кто знает! А сколько таких же человеческих судеб, искалеченных войной, встречу я на путях моих поисков? Пока что сказать трудно. Но я твердо верил, что если даже мне не удастся найти Зину, то именно сейчас я столкнусь с другой прекрасной человеческой судьбой.

Утром на автобусной остановке я крепко обнял Николая Никитича.

— Я все равно буду искать, найду, напишу вам! — крикнул он вслед тронувшемуся автобусу. В четыре я приехал в Москву, а через час я был на Савеловском вокзале. А через два уже сидел в купе поезда Москва — Ленинград. За три часа пути построил довольно четкий план поиска. Прежде всего горком комсомола, потом военкомат, потом районные архивы, потом… еще десять пунктов.

В Талдомском райкоме комсомола очень внимательно выслушали мою историю. Больше того, мне обещали оказать всяческую помощь, но, к сожалению, никто из молодых ребят не помнил военные годы. Работники военкомата добросовестно несколько дней копались в своем архиве, но никакого упоминания о Зине, погибшей на Калининском направлении зимой 1942 года, так и не нашли. Городские архивы Талдома не располагали нужными мне документами.

Так день за днем проваливался пункт за пунктом казавшийся мне безукоризненным план поисков. Телефонные звонки и беганье по городу стали казаться мне утомительными и никому не нужными. Я перебывал во всех учреждениях, где мне могли помочь, и переговорил с доброй полсотней людей. Это был тупик. Но я не знал тогда, что это был только первый тупик, — и чемодан мой был почти уложен.

Стук в дверь прервал мои сборы.

— Войдите, — сказал я раздраженно.

Вошел немолодой, среднего роста, очень обыкновенный человек.

— Колосов, Иван Иванович. Простите, что помешал — сказал он, протягивая мне руку.

Я сухо пожал его руку и указал на свободный стул. Он сел и сказал:

— Я бывший комиссар Талдомского истребительного батальона. Я знаю почти всех, кто ушел из Талдома на фронт. Расскажите, кого вы разыскиваете?

Мы сидим в номере на проваленном гостиничном диване, и я рассказываю Ивану Ивановичу о своих поисках. Колосов молчит, и я никак не могу понять его отношение к услышанному.

— Ну вот и все, собственно, — говорю я.

— Погодите-ка. — Колосов поднимается, застегивает рубашку. — Пошли.

— Куда?

— Узнаете.

Мы молча идем через пыльную площадь с красными старин ными лабазами, вздрагивающими грустными лошадьми и суетливыми воробьиными компаниями. Мы идем и молчим. И наконец, останавливаемся у зеленого штакетника больницы.

— Подождите меня немного.

Колосов ушел и скоро вновь вернулся, но не один — с ним шла высокая женщина в белом халате.

— Комолова, Клавдия Ивановна, — улыбнувшись, сказала она.

Клавдия Ивановна сидит напротив меня, я вижу, с каким напряженным вниманием она слушает мой сбивчивый рассказ. Она волнуется, я понимаю, что мои слова вновь возвращают ее туда, в 41-й. Я понимаю это, и тоже волнуюсь, и вдруг слышу ее тихий голос. Медленно и нарочито спокойно она говорит:

— Ее звали Зина Галицына. Зинаида Васильевна Галицына. Она была моя самая близкая подруга. Я расскажу вам все, что знаю, приходите вечером ко мне домой. А сейчас простите, мне надо идти.

Она протягивает мне руку и медленно уходит.

Итак, Зина не была больше просто Зиной. Она была Зинаидой Васильевной Галицыной. У нее было детское круглое лицо с круглыми детскими глазами, круглый подбородок, и я знал, что, когда она улыбалась, на левой ее щеке вдруг возникала смешливая ямочка, а от глаз разбегались веселые лучики, а сами глаза из круглых и детских вдруг становились по-женски лукавыми и теплыми.

Я послал фотографию Зины в Пено и четыре дня каждое утро ходил на почту, четыре ночи не мог спать спокойно. Наконец, когда я уже был уверен, что Павлов не отвечает, чтобы не огорчить меня, я получил телеграмму, где было всего лишь одно слово: «Она».

Время поступков

Стол. Облупленный канцелярский стол. За ним человек. Глаза, красные от бессонницы, — погасшая папироса в углу рта, гимнастерка с синими петлицами, на рукаве нашивка, золотой меч. — Фамилия?

— Галицына.

— Имя.

— Зинаида.

— Отчество?

— Васильевна.

— Партийность?

— Комсомолка.

— Образование?

— Среднее.

— Специальность?

— Медсестра.

— Поздравляю, товарищ Галицына, с этой минуты вы боец Талдомского истребительного батальона. Пройдите получите форму.