Эдриенн Тули – Сладкая горечь магии (страница 7)

Глава Ковена была тогда вне себя от ярости. За тридцать лет до этого именно Глава сразила темную ведьму Эванджелин, колдовством призвавшую хворь. Это Глава основала Ковен и посвятила жизнь тому, чтобы юные ведьмы могли учиться под присмотром, чтобы никто не использовал темную магию. До создания Ковена волшебный мир был полон хаоса. Теперь наступил порядок. Возникли законы, суды и наказания.

Пять лет назад Тэмсин предала доверие Главы Ковена. Теперь кто-то еще сделал то же самое.

Двери чулана с громким стуком распахнулись. Дневник ринулся к Тэмсин и ударил в живот с ошеломляющей силой. Тэмсин опрокинулась на спину, хватая ртом воздух, но не отводя взгляда от черной книги.

В первый раз ведьма еще могла списать появление дневника на случайность. Во второй раз никакого разумного объяснения не находилось. Тэмсин судорожно, прерывисто вздохнула. Она сама призвала его, вспомнив, как обратилась к темной магии? Или это темная магия пыталась выбить ее из равновесия? Возродить ее скорбь? Тыкала в пожелтевший уже синяк потери, на который Тэмсин старалась не обращать внимания?

Что бы ни послужило причиной, Тэмсин не могла этого вынести. Она закинула книгу обратно в захламленный чулан и спрятала его под побитым молью пледом. Затем обернулась к очагу, где уже погасли последние угольки. Дрожа, подобрала поленце из скудных запасов растопки и уложила в золу.

С огнивом пришлось повозиться: дрожащие руки никак не могли правильно ударить. Раз, другой, третий – и вот наконец мелькнула искра. Тэмсин обратилась к огню. Ее голос срывался от страха, пока она уговаривала искорку ожить. Когда очаг разгорелся, ведьма повернулась к столу.

Дневник лежал, открывшись на странице, исписанной округлыми буквами.

Тэмсин выругалась; в глазах плыло, паника подступала к горлу. Она подняла тетрадь и едва не швырнула в огонь, но зацепилась взглядом за завитушку в форме буквы Т.

Ее имя, написанное почерком сестры.

Марлина вечно что-то писала. На уроках, за едой, во время самостоятельных занятий магией она постоянно царапала – порой так быстро, что чернила брызгали на страницу и пятнали левую руку. Неряшливая, неаккуратная, всегда загадочная, Марлина была полна тайн, которыми не делилась.

Тэмсин часто пыталась прочесть что-нибудь через плечо сестры и порой успевала ухватить кусочек слова до того, как Марлина прогоняла ее или захлопывала тетрадь. Эта книга была частью сестры, а слова на странице – продолжением ее души.

Поэтому Тэмсин никогда не позволяла себе открывать дневник. Невыносимо было смотреть на почерк Марлины и не чувствовать ничего, кроме пустого любопытства – к той, за которую она когда-то была готова умереть.

Проклятие Тэмсин, наложенное Ковеном, не должно было позволить любви снова затуманить ее разум. Теперь при виде почерка своей погибшей сестры она испытывала лишь неприятное смятение.

Устраиваясь на кухонном стуле, Тэмсин еще пыталась переубедить себя. Но глаза уже читали целые фразы. В последний раз, когда ведьма обратилась к темной магии, погибли две девочки. Одной из них была Марлина. А теперь, когда кто-то вновь колдовал, ее дневник преследовал Тэмсин.

Это не могло быть простым совпадением. «Вещи либо есть, либо их нет», – говаривала Советница Мари. Дневник, очевидно, чего-то хотел от Тэмсин, так что она начала читать.

«Тэмсин снова испытывает мое терпение. Я знаю, что нельзя ее винить, что это во мне вновь говорит зависть – но сестра шествует по залам, как принцесса (одна из тех невероятно высокопоставленных особ, пред которыми простые люди обязаны преклоняться), смеется с Леей, будто ей и дела нет до остального мира.

Полагаю, так оно и есть. Наверное, ей очень легко живется. Но если честно (а если быть честной не с бумажным дневником, неспособным ответить, то с кем?), мне интересно, неужели она не устала хоть чуточку? Наверное, очень утомительно поддерживать такую степень совершенства.

Я видела, какими глазами советницы смотрят на нее, когда подходит ее очередь колдовать. От нее так многого ждут. А я – я могу пытаться, пока лицо не покраснеет, кровь не посинеет, а в глазах не почернеет, но они только вздохнут слегка (знаешь, этот вздох, который я слышу всю жизнь с тех самых пор, как моя магия «проявилась»), похлопают меня по спине со словами «Ты хорошо постаралась», и от этого хочется только убежать и умереть (но заканчивается все, конечно, тем, что я снова валяюсь в постели целыми днями, в голове туман, а руки и ноги тяжелые, будто каменные).

Не знаю, что бы я делала без Аммы. Правда не знаю. Да, она становится все искуснее, но и головные боли усиливаются. Ведь что за дар, к которому не прилагается проклятье? Конечно, мне-то знать неоткуда. А вот моя сестра могла бы рассказать.

Иногда я мечтаю узнать, как это – быть ею (и да, я знаю, что мечтать бесполезно – я же дочка своей матери). По-настоящему узнать, взаправду. Я понимаю, что странно хотеть подобного, когда у меня такое же лицо, что у нее (впрочем, я утешаюсь тем, что я красивее – хоть что-то же должно было достаться мне), но на этом наше сходство кончается.

А знаешь, что мы раньше постоянно менялись местами и хихикали, когда самые искушенные ведьмы в мире путались и звали нас именами друг друга? Конечно, ты не знаешь, ты же дневник. Мы кучу раз так играли, и всегда работало – до того дня, как с ее пальцев впервые сорвались искры, а с моими ничего не случилось. С тех пор мы уже не могли никого обмануть: ее магия текла рекой, а моя сочилась по капле. Я помню тот день, когда выяснилось, что я больше не могу быть Тэмсин, и все, что мне осталось – это быть мной.

Худший день в моей жизни».

4. Рэн

У булочницы не было хлеба.

Дело было на заре. Рынок в Уэллсе открылся всего несколько минут назад, но буханки уже разобрали, и на полках остались только крошки в белой пыли. Рэн старалась не кривиться, глядя на них.

– Я продавала двухдневный хлеб, – сказала булочница, нервно потирая руки. – Вчера вечером я обнаружила, что мука превратилась в пепел прямо в бочке.

Она говорила тихо, будто сама себе не верила.

Рядом с булочницей стояла ее жена и, не умолкая, рыдала в пожелтевший платок. У обеих под глазами залегли темные круги. Они мрачно оглядывали пустующий рынок.

Многие торговцы даже не потрудились прийти. А у тех, кто пришел, товары были далеко не так хороши, как обычно. Картошка скукожилась, кожура почернела, а из глазков проросли странные кривые корни порой больше самого плода. Молоко, некогда белое, как свежий снег, теперь серебристо поблескивало нездоровой голубизной в заполненных лишь наполовину бутылках. Только на прилавке бродячего торговца густо теснились бутылочки с ярко-фиолетовыми зельями с надписью «Защита от мора» на этикетках. За них предлагалось выложить грабительскую сумму чистым серебром. Рэн не была уверена, почему у прилавка не толпились покупатели: из-за цены или из-за несбыточных обещаний.

Даже ее собственная корзина была легче, чем обычно. В курятнике воняло серой, и девушка обнаружила лишь пустые гнезда, хотя обыскала его вдоль и поперек. Куры были пугающе тихими – никакого кудахтанья и встопорщенных перьев, как в те дни, когда драконята пробирались внутрь и глотали целиком яйца прямо из-под наседок. Никакой зверь яиц не крал. Это сделал мор.

Рэн отмахнулась от извинений булочницы. Она не винила женщину за невезение. Все усложнилось – напряжение между ведьмами и простым людом возросло как никогда прежде. Глава Ковена сообщила о появлении новой ведьмы, которая использовала темную магию, чтобы создать крадущий память мор. Пока мор забирал только разум, но – и это понимал всякий, кто пережил Темный Год, – дальше непременно последуют тела. Лишь вопрос времени.

Урожай погибал. По улицам мчалась вода, вздымаясь до лодыжек и портя обувь. Волки выходили из лесов и нападали на домашних животных. Младший сын фермера Хэддона твердил, что дальше хищники примутся за маленьких девочек.

Выйти из дома теперь было все равно что пробираться без оружия на поле боя. Рэн не хотела никуда идти – особенно после того дождя, который оставил после себя вонь паленой кожи, – но в шкафчике оставалась лишь последняя луковица, а отец нуждался в чем-то более существенном, чтобы поправиться.

Он не перенесет мук голода. А она – вида его страданий.

– Так тихо, – еле слышно шепнула Рэн. Взгляд булочницы сделался угрюмым, как тяжелые низкие тучи в небе.

– Многие ушли на запад, к морю. Будто мор до воды не доберется. – Она нахмурилась, раздраженно сверкая глазами. – Некоторые заботятся о больных. Остальные, ну…

Можно было не продолжать.

Воздух вокруг едко потрескивал; шуршали неровные шаги, шелестели плащи, когда их плотнее прижимали к лицам, несмотря на летний зной. Три дня назад в Уэллсе появился первый больной. Еще два дня хворь поражала только слабых и пожилых, но вчера десятилетний мальчик прибежал на площадь, вопя, что его сестра упала наземь, а потом вскочила и с криком умчалась в поля.

Горожане собрали поисковый отряд, но ее так и не нашли. Теперь соседи подозрительно косились друг на друга, высматривая признаки болезни. Никто не знал, как избежать мора. Знали только, что хворь летит по городку быстрее, чем ветер, способный свалить вола. Мир распадался на части, и ни единая душа не знала, как его спасти. Люди и себя-то спасти не могли.