Эдогава Рампо – Человек-Тень (страница 3)

В зданиях японского стиля с желтыми или коричневыми стенами он надевал желтую или коричневую рубашку; на фоне красных штор менял ее на красную; в лесу находился в темно-зеленой; а в темноте, естественно, в черной.

В ниндзюцу по традиции передавалось, что в ночной темноте наименее заметна не совершенно черная, а темно-красная одежда оттенка запекшейся крови, и конечно, у Хаями имелась наготове именно такая темно-красная рубашка.

Словом, это была защитная окраска. Основной принцип защитной окраски животных и насекомых применялся к способу стремительной смены цветных рубашек. И поскольку сшиты они были из очень тонкой ткани, то не топорщились на теле, даже надетые одна на другую в несколько слоев. Каждый раз, в мгновение ока снимая одну из нескольких надетых одна поверх другой и подобранных в соответствии с фоном рубашек или же надевая сверху рубашку нового цвета, он подражал представителям фауны с их изменением окраски, и эта молниеносная смена одежды требовала практики, а также всяческих ухищрений при изготовлении рубашек и брюк.

В стенах старых построек водится большой серый паук, плоский, будто раздавленный. Серый оттенок его туловища – тоже защитная окраска, неотличимая по цвету от старых стен, и то, как он с невообразимой быстротой ползает по ним, напоминая легкую дымку, производит впечатление искусства ускользать, свойственного ползучим тварям, – точно такого же, как способ маскировки при помощи разноцветных рубашек, которым пользовался человек-тень Хаями Сокити.

Это лишь один пример техники, к которой прибегал человек-тень, а вообще для маскировки он изобрел множество подобных фокусов и акробатических трюков, а также инструменты для каждого из них.

У его стремления выворачивать людей наизнанку был еще один побочный продукт. По собранным в ходе этих исследований материалам он начал писать необычные криминальные романы и вмиг сделал себе имя. Издатели и читатели считали его литературную продукцию чистейшим и совершенно абсурдным плодом воображения. И полагали, что этот вымысел не имеет никакой связи с реальностью.

Хаями – вернее, Сагава Сюндэй, – придавал написанному им вид чистейшего вымысла, но на самом деле большая часть его произведений основывалась на реальных фактах. И являлась не более чем побочным продуктом его стремления выворачивать людей наизнанку.

С ростом популярности Сагавы Сюндэя увеличивались и его авторские гонорары, принося нешуточный доход, однако он занимался писательством не ради денег. Он развлекался, словно невзначай демонстрируя всему миру в виде художественной прозы результаты своих исследований человека, добытые посредством искусства маскировки. Поскольку вымогательство приносило ему огромный доход, размеры авторского гонорара роли не играли. Его несказанно радовала уловка, с помощью которой он и выставлял напоказ свои тайны, и в то же время внушал людям твердую убежденность в редкостном даре своего писательского воображения.

В свои тридцать три года Хаями был стройным привлекательным мужчиной с телом крепким и гибким, как хлыст. Однако в искусстве преображения с помощью грима он превосходил любого актера, поэтому свое настоящее лицо никогда не показывал никому. Применяя искусство непрестанных перевоплощений не только к одежде, но и к лицу и волосам, он талантливо превращался то в семидесятилетнего старика, то в двадцатилетнюю красавицу.

Как мастеру ускользаний, ему и не следовало иметь постоянное жилье. В то же время, располагая множеством мест для жительства, он, само собой, не ограничивался ими, – его пристанище могло быть каким угодно. Ему было все равно, где обосноваться: в отеле «Империя», меблированной комнате по соседству с дешевыми ночлежками в Санъя, на скамейке в парке Уэно или даже в пещерке среди речной долины в Отяномидзу.

Кроме того, у Хаями было много любовниц. И каждая из них твердо верила, что она – его единственная возлюбленная. Всеми любовницами Хаями ловко пользовался как подручными в своих исследованиях человеческой натуры. Между собой его любовницы были едва знакомы.

Тридцать шесть кадров пленки, запечатлевших непристойное поведение крупнейшего налогоплательщика провинции С. Кономуры Дайдзэна в тайной комнате отеля «Хару», принесли превосходный результат. Сначала один из этих снимков был приложен к заказному письму с вручением лично в руки, потом Кономуре позвонили домой и назвали время и место передачи требуемых денег, и он сам безропотно направился куда сказано с конвертом, содержащим три миллиона иен.

Оставив машину у входа во Внешний сад храма Мэйдзи, Кономура вошел в сад инкогнито, пряча лицо в воротник пальто, и уселся на указанную каменную скамью в задумчивом ожидании. Хаями явился из-за спины Кономуры как смутное видение в рубашке и маске цвета ночного леса, забрал конверт с деньгами, отдал остальные тридцать пять кадров и с помощью своего излюбленного искусства маскировки скрылся среди деревьев, словно растворившись в них.

Человек с самого дна

В тот раз человек, известный нам под вымышленным именем Хаями Сокити, одетый в мышино-серый костюм и того же цвета пальто и кепку, шагал по лабиринту черного рынка, какие еще сохранились на оживленных торговых улицах токийских окраин. Мелкие, замызганные, разоряющиеся питейные заведения с узкими фасадами теснились вплотную одно к другому, повсюду слышались зазывные и непристойные голоса подозрительно набеленных женщин.

Внезапно из двери одного такого заведения прямо под ноги Хаями с пугающей скоростью выкатилось нечто, похожее на огромный ком тряпья.

– И чтоб больше не смел тут болтаться! Ясно тебе, пропойца нищий?

Недалекий с виду парень в джемпере выкрикнул это, сплюнул и вернулся в заведение.

Выкатившимся из заведения комом драного тряпья оказался человек с виду лет пятидесяти пяти или шести. Его изношенный грязный китель цвета хаки был распахнут на груди, открывая взгляду бурый шерстяной жилет сплошь в дырах. Штанины черных суконных брюк обтрепались по низу, облезлые сандалии на деревянной подошве слетали с ног.

Отросшие волосы с проседью были растрепанными, небритое лицо лилового с чернотой оттенка синяка – толстым, и даже эта одутловатость внушала сочувствие, почему-то придавая ему вид добродушного любителя выпить. Он так и лежал там, где свалился, что-то недовольно бурча себе под нос и не собираясь подниматься. По-видимому, на это ему не доставало сил. А может, его избили слишком жестоко.

Хаями остановился и постоял некоторое время, но никто не подходил помочь лежащему встать. Прохожие, словно представители инопланетной расы, как ни в чем не бывало шли мимо. Не выдержав, Хаями подступил к груде грязного тряпья, сунул обе руки под мышки пьяницы и поставил его на ноги.

– Ну-ка, держись. Живешь-то где?

Его жалкий подопечный начал было что-то недовольно бубнить, но когда заметил, как достойно выглядит Хаями, на его лице отразился легкий испуг, а в словах наконец появился смысл:

– Обо мне не беспокойтесь. Я же изгой, вне людей. «Вне людей» значит «не человек». Вам этого не понять.

В его голосе проскользнул оттенок настолько щемящей грусти, что Хаями вдруг вздумалось попытаться исследовать этого немолодого человека. Само собой, оборванец, которого только что назвали нищим пропойцей, для вымогательства не годился. Но ведь и Хаями Сокити далеко не всегда прилагал усилия ради одного вымогательства.

Ведя оборванца под руку, Хаями двинулся прочь. Бремя оказалось нелегким. Его вусмерть пьяному подопечному не хватало сил идти самостоятельно, и он всей тяжестью повис на руке Хаями, обдавая его вонью скверной выпивки и немытого тела.

Пройдя насквозь черный рынок, они вышли на главную улицу к довольно просторному и недорогому бару, где устроились на складных матерчатых стульях в углу зала.

– Что пить будешь?

– Давай с-тю. Тю, тю, – заплетающимся языком заказал оборванец.

Хаями велел официанту в заношенном фартуке принести сётю и сакэ.

Когда выпивку принесли, оборванец жадно припал к своему стакану и единым духом отпил почти половину, пуская слюни. Потом вперился взглядом в остаток жидкости, и вскоре его красные, налитые кровью глаза неизвестно почему прояснились. Несмотря на сильное опьянение, новая порция спиртного, попав в его желудок, по всей видимости отчасти вернула ему жизненные силы.

– Так выходит, вы меня угощаете, – подчеркнул он, пытливо вглядываясь в лицо Хаями.

– Да, угощаю, пей, сколько хочешь. У тебя же вид такой несчастный.

– Эх, давненько мне не попадалось настолько отзывчивой молодежи. Ведь я же пьянчуга, вне людей. Вот никто и не имеет со мной дела.

В его глазах засветилась признательность, он расцвел добродушной улыбкой. Обросшее щетиной лицо стало безмятежным, как у бога Дайкоку.

Стакан он вскоре опорожнил, и на его лице возникло поистине отвратительное выражение жадной неудовлетворенности.

– А еще стаканчик? – заискивающе спросил он.

Новый стакан он опять опустошил наполовину, и с этого момента его взгляд стал каким-то отсутствующим, он впал в задумчивость. Некоторое время он был погружен в угрюмое молчание, но едва заморгал большими, налитыми кровью глазами (а глаза у этого оборванца были большие и круглые, как у Дандзюро), слезы полились ручьем, будто забил родник.