Эдмунд Низюрский – Средство от Алкивиада (страница 9)

— Мандрил хвостатый! Сын скунса и шакала! — заорал Шекспир.

Засемпа торопливо заткнул ему рот.

— Что он сказал? — Я делал вид, что не расслышал.

— Ничего интересного, — сказал Засемпа.

— Записывать?

— Брось свои дурацкие шутки, Чамча, — засопел Засемпа и снова принялся за дело.

— Ну что ж, Шекспир, посмотрим, кому быстрее надоест. У меня времени достаточно. Я подожду, пока ты не станешь умнее. Думаешь, что холод заставит нас пойти на попятную? Ошибаешься. Посмотри, как светит солнышко. Сейчас по меньшей мере градусов двадцать на солнце. Мы выдержим. Правда, ребята?

Пендзель и Слабый на мгновение перестали трястись и героически подтвердили:

— Да. Нам совсем не холодно.

— Садитесь, ребята, — сказал Засемпа, — похоже на то, что дело затягивается.

Пендзель и Слабый послушно уселись.

— А ты, Чамча, почему не садишься?

Я смущенно откашлялся. Мне было стыдно признаться, что я просто не в силах смотреть на все это. Методы Засемпы были не в моем стиле. И вообще я чувствовал, что вот-вот закоченею.

— Буду вас прикрывать, — сказал я и отступил в кусты.

Убедившись, что здесь Засемпа меня уже не увидит, я принялся поспешно выполнять гимнастические упражнения, чтобы хоть немножко согреться.

Выглянув минуту спустя, я обнаружил, что положение не изменилось. Несмотря на интенсивность применяемых к нему мер, Шекспир не проявлял ни малейшего нетерпения.

— Подай-ка другой стебелек, Слабый, — распорядился наконец разочарованный Засемпа.

Но, к сожалению, ни замена инструмента, ни усиленные старания не произвели на Шекспира особого впечатления. Более того — на лице жертвы появилось что-то, напоминающее улыбку удовлетворения.

— Может, снять с него носки и пощекотать пятки? — предложил Пендзель.

— Не поможет, — сказал Засемпа, — он не чувствительный. Но я знаю средство и для нечувствительных. Слабый, принеси пчелу.

— А как это я ее принесу? — обеспокоился Слабый.

— А может, лучше крапиву, — брякнул Пендзелькевич, — или репейник?

Но не успели мы прийти к соглашению относительно технических деталей дальнейшего допроса с пристрастием, как нам пришлось стать свидетелями непредвиденного зрелища.

Сначала по неподвижному телу Шекспира пробежала какая-то странная дрожь. Во рту у него что-то забулькало, он весь напрягся и начал дергаться со страшной силой. Вскоре перед нашими глазами предстала странная, с невероятной быстротой вибрирующая фигура, от которой во все стороны отлетали сухие листья. Все это привело к самым горестным последствиям. Веревки, опоясывавшие пленного, вдруг ослабли. Шекспир высвободил руки, вырвал кляп и с пронзительными воплями вскочил на ноги.

Я решил, что он сейчас же убежит, но его охватило какое-то странное безумие. Он подпрыгивал на месте, срывал с себя одежду, хлопал себя по животу и по ногам. И было похоже, что он исполняет какой-то дикий танец. Может, это он под пыткою потерял рассудок? Я уже больше не мог смотреть на танцующего и подбежал к ребятам.

— Держите его! — крикнул я. — Вы что, не видите — он взбесился?!

Но в этот самый момент я с ужасом заметил, что такая же точно дрожь сотрясает тела Засемпы, Пендзеля и Слабого. Они вскочили и, испуская какие-то нечленораздельные звуки, вместе с Шекспиром принялись исполнять тот же ужасный танец.

— Что с вами? — спросил я, холодея от ужаса.

— Ммм-уу-рравьи! — пролепетал Засемпа. — Здесь муравейник!

Шекспиру первому удалось стряхнуть с себя муравьев. Он опять завернулся в свой узорчатый наряд вождя и, держа в руках веревку, которой был связан, с грозным видом приближался к нам. Лицо его пылало жаждой мести.

— Малявки! — прошипел он. — Вы даже и связать толком не умеете. На будущее рекомендую вам привязывать к палке. Связывание способом «мумия» и «рулет» не дает гарантии, особенно когда жертву укладывают рядом с муравейником. А теперь давайте-ка сведем счеты.

На это у нас, по вполне понятным причинам, не было ни малейшей охоты, и мы незамедлительно дали деру. С превеликим удовольствием мы бы удрали черт знает куда, но так как все мы были одеты легче легкого и физиономии наши были чернее ваксы, о бегстве за пределы сада нечего было и думать. И мы помчались к Коптильне.

Венцковская как раз в это время была занята кормлением птицы. При виде черных голых фигур несчастная женщина издала несколько нечленораздельных воплей и помчалась к школе.

Мы же забаррикадировались в Коптильне.

Некоторое время Шекспир колотил в двери и окна, а потом наступила тишина. Мы полагали, что ему надоело нас караулить, но, выглянув в щель ставни, увидели, что он сидит рядом на пеньке.

— Слушай, старик, ты это брось, — заискивающим тоном сказал Засемпа, — давай заключим договор. Мы предлагаем выкуп.

— Не выйдет, — сказал Шекспир, — не выйдет, любители средства. На этот раз у меня есть время, и я могу подождать.

— А что ты хочешь с нами сделать? — осведомился Засемпа.

— Я хочу полюбоваться, как вас Дир со Жвачеком будут отсюда вытаскивать.

Мы задрожали.

— Дай нам смыться, — сказал Засемпа. — Если ты уж так пылаешь местью и иначе не можешь, стегани крапивой каждого по разочку, ну по два раза, но не больше.

— Я презираю такой щенячий способ сведения счетов, — издевался Шекспир, — сразу видно, что вы еще сущие младенцы. А меня может удовлетворить только месть интеллектуального порядка.

— Не трепись. Зачем же тогда ты гнался за нами с веревкой?

— Это была непосредственная, еще бессознательная реакция. Но теперь я уже справился с этим стихийным порывом и продумываю другие возможности…

Серьезно обеспокоенные, мы некоторое время молчали.

— А что это за возможности? — наконец осторожно спросил Засемпа.

— Боюсь, что сейчас не время для объяснений, — сказал Шекспир, — похоже, что за вами уже идут…

И действительно, от школы к нам направлялась Венцковская, за нею — Дир и Жвачек, а еще дальше — колдун и остальные актеры из десятого.

— Вот здесь пробегали, пан директор, — с волнением твердила сторожиха.

Дир недоверчиво огляделся.

— Не вижу никаких негров. Вам, Венцковская, видимо, все это только почудилось. Вам следовало бы обратиться к врачу.

— Господом богом клянусь, пан директор, — ударила себя в грудь Венцковская, — пусть дьявол учит меня латыни, если вру. Да чтобы я в муках тут же перед вами скончалась! Бежали негры, пан директор, провалиться мне на этом месте! Голенькие и черненькие!

Директор недовольно поморщился. Клятвы и заклинания Венцковской всегда вызывали у него недовольство.

— Не говорите глупостей, Венцковская, — засопел он. — И не воображайте, пожалуйста, что я пришел сюда потому, что уверовал в ваших негров. Голые негры в Варшаве, да притом еще в октябре! Я пришел сюда только за тем, чтобы убедить вас, Венцковская, в том, что вы заблуждаетесь, и тем самым раз и навсегда покончить с вашим увлечением метафизикой.

Теперь вы собственными глазами убедились, что здесь никого нет?

— Они, наверное, спрятались в Коптильне. Могу поспорить с паном директором, что они сидят в Коптильне. Пан учитель, загляните в Коптильню, — обратилась она к Жвачеку.

— Сейчас проверим, — услышали мы голос Жвачека, и ручка двери задергалась. — Заперто, — сказал он.

— Ну вот, а ведь было открыто, я только что брала там крупу для птицы. Это они там заперлись! Кто же, кроме них! — волновалась Венцковская.

— Сейчас погляжу, — сказал пан Жвачек.

В дверную щель мы увидели его глаз, а потом кусок уха.

— Действительно, там кто-то есть, — сказал он с удивлением. — Я слышу сопение и какой-то шорох.

— А что я вам говорила?! — с триумфом выкрикнула Венцковская. — Вот, видите, пан директор, мне ничего не чудилось и не с чем вам кончать.

Директор смущенно откашлялся;

— Выходите! — крикнул он.

Жвачек опять принялся дергать за ручку.