Эдмунд Низюрский – Средство от Алкивиада (страница 33)
— А это что такое? — спросил я.
— Это мисюра, — ответил человечек.
— Это что-то для мышей или для медведей? — спросил Засемпа.
Мне стало неловко за его невежество и стыдно перед этим столь осведомленным в истории крестьянином. Однако он не проявил ни огорчения, ни удивления, а спокойно пояснил:
— Мисюра, или мисюрка, это, видите ли, часть доспехов. Это была разновидность железной шапки с короткой железной вуалью, закрывающей лоб, виски, затылок и плечи. Делали их из железных колечек наподобие сетки. Эта мисюрка, которую вы видите, конечно, испорчена. Должно быть, какой-то силач пробил ее мечом и остался только обрывок… но зато я и отдаю ее дешево. Просто за сущую безделицу, за сто двадцать злотых.
У нас окончательно вытянулись физиономии. Мисюрка очень нас соблазняла, но цена ее далеко выходила за пределы наших возможностей.
— Не нравится? — спросил добрый дядя, видя наши колебания.
— Нет, что вы, нравится, только…
— Ну, в таком случае, ровно сотня, только ради вас. Делаю скидку как для учащейся молодежи. Сто злотых — это недорого за такую мисюру.
— Конечно, — пробормотали мы, — но только мы… вы понимаете…
— Я все понимаю. Итак, сколько вы можете?
— Боюсь, что немного, — ответил я, весь покраснев. — Тридцатку мы, может, и наскребем.
Добрый дяденька покачал головой. Нам стало неловко, что мы отняли у него столько времени.
— Ну, мы, пожалуй, пойдем… До свидания, и извините… может, как-нибудь другим разом… — запинаясь, попрощался смущенный Засемпа.
Мы тронулись к двери.
— Погодите, — задержал нас в дверях хозяин, — как-нибудь поладим. Давайте мне ваши тридцать злотых и динамку.
— Динамку? — удивился я.
— Ну, для света на велосипеде. — Он показал на велосипед Пендзелькевича. — У нас очень трудно достать… Пригодится.
Мы умоляюще уставились на Пендзелькевича. Он с минуту вел внутреннюю борьбу, но, не выдержав наших взглядов, сдался.
— Возьмите, — сказал он ослабевшим голосом. Добрый дяденька мгновенно отвинтил динамку, принял от нас тридцать злотых, после чего услужливо запаковал в газету мисюру, перевязал ее шпагатом и вручил Пендзелькевичу.
— Выпейте молочка на прощание. У меня отличное, жирное и свежее молоко.
Мы глянули на коз, вертевшихся под окном, и отказались, сославшись на то, что очень спешим. Пожав руку доброму дяде, мы торопливо уехали.
— Вот это называется коммерция! — довольно посапывал Засемпа, когда домишко крестьянина-историка скрылся за горой. — Да знаете ли вы, сколько стоит такая мисюра в антикварном магазине? Многие тысячи.
— Ты хочешь сказать, что мы воспользовались наивностью этого крестьянина? — Я почувствовал укор совести.
— Ах, но ведь это с чисто научными целями. Мы же не собираемся ее перепродавать, — успокоил меня Засемпа.
Всю дорогу меня мучили угрызения совести. Мы поступили с этим честным человеком, как подлые колониальные торгаши, которые в обмен на безделушки выманивают у туземцев золото.
ГЛАВА XIII
На следующий день перед уроком истории мы установили мисюрку на кафедре на подставке, которой обычно пользуются шляпники, чтобы их продукция выглядела более эффектно. После этого мы направились в канцелярию за Алкивиадом и помогли ему забрать изображение Хаммурапи, карты Месопотамии и Ассирии, образцы вавилонской скульптуры и таблицу, иллюстрирующую клинопись. Мы ни словом ему не обмолвились о нашей экспедиции в Черск. Это был наш сюрприз. Пендзелькевич и Слабый в качестве дежурных выдолбили кое-какие сведения о первых Пястах, чтобы по этой теме можно было запустить соответствующего Морского Змея и отвлечь внимание Алкивиада от Вавилона и его темных дел.
Дрейф был подготовлен безупречно, и, таким образом, никакие знаки ни на земле, ни на небе не предвещали нам новой катастрофы.
Войдя в класс, рассеянный, как обычно, Алкивиад в первую минуту ничего не заметил и со спущенными на нос очками направился прямо к кафедре. Он уселся и только тогда обратил внимание на красующийся перед самым его носом необычный экспонат. Он взял его в руки, оглядел со всех сторон, пощупал, а потом как-то странно посмотрел на класс.
Мы гордо улыбались, глядя ему в глаза.
Наконец он спросил:
— Что это?
Мы торопливо подали знак Пендзелю. Пендзель поднялся с тем, чтобы начать дрейф.
— Это мисюрка, пан учитель.
— Мисюрка?
— Да, мисюрка. Мы производили небольшие раскопки неподалеку от Черска.
— Вы? — Алкивиад онемел.
— Да, мы. «Земля накапливает прах и исторические экспонаты…
— И вы это откопали?
— Ну… не совсем откопали. Мы прервали наши труды, потому что нам как раз попался один почтенный крестьянин, который выпахал эту мисюрку еще осенью и уступил ее нам по сходной цене…
— Вы говорите, что это было в окрестностях Черска?
— Да.
— Это очень грустно, — сказал Алкивиад.
— Почему?
— Вы пали жертвой мошенничества.
— Мошенничества?
— Ваш крестьянин — мошенник или, выражаясь иначе, жулик, который обманывает наивных туристов и собирателей древностей. Об этом прохвосте из Черска я уже слыхал. Это не мисюрка.
Наступила неприятная минута для всего класса, и особенно для нашей компании, тем более что эта дрянь Бабинич тут же злорадно захихикал.
— А вы в этом уверены, пан учитель? — спросил огорченный Засемпа. — Ведь она выглядит так старо и благородно…
— Действительно, — ответил Алкивиад, — это, если я не ошибаюсь, довольно архаичная сетка. В наши дни сетки делают из более тонкой проволоки или из синтетических материалов.
— Так, может быть, она все-таки древняя? — спросили мы с надеждой.
— В настоящее время она всего только устаревшая. Однако если вы продержите ее еще сто лет, то она наверняка приобретет и музейную ценность, — улыбнулся Алкивиад, поглядывая на часы. — Ну, а пока что я предлагаю вернуться к нашему уроку. Времени у нас мало, а согласно решению педагогического совета, мы обязаны одновременно с текущим материалом повторять и задолженность за предыдущие классы.
Нас охватила паника. Итак, все пропало! Весь труд нашей экспедиции и так старательно подготовленный дрейф — все пошло прахом.
Казалось, что уже ничто не в состоянии нас спасти от позорного возвращения к Вавилону и темным его делам, как вдруг именно в этот момент… Да, именно в этот момент Пендзель проявил хладнокровие и находчивость, достойные воспитанника нашей знаменитой школы. Его обычно торчащие уши задвигались, а лоб сморщился, что было несомненным признаком того, что мозги его работали в ускоренном темпе.
— Ты почему стоишь, стоик? — спросил Алкивиад.
— Пан учитель, — Пендзель с героическим усилием посмотрел на него, — а правда… а правда, что Болеслав Храбрый приказал выбивать зубы тем, кто не хотел поститься?
Мы окаменели от изумления. Пендзель, наверное, просто рехнулся. В напряжении мы ожидали, что из этого выйдет.
Алкивиад потер лысину и озабоченно глянул на Пендзелькевича.
— И это все, что тебе удалось запомнить из истории Пястов, мой мальчик?
— Нет, не только, пан учитель, — ответил Пендзелькевич и торопливо, будто только и дожидался этого момента, выложил все, что он зазубрил ради дрейфа: о плане объединения западных славян, о войне с германским императором, об Оттоне Третьем; а потом тут же поднялся Слабый и заговорил о Гродах Червеньских, о мире в Будзишине, о возведении Болеслава на королевский престол, об организации рыцарской дружины. Хотя они говорили довольно сбивчиво, но все же произвели впечатление. Потом они перешли к наследникам Болеслава Храброго и опять тараторили, как нанятые.
Алкивиад сошел с кафедры, остановился у первой парты, заложил руки за спину, выпрямился вопреки своей обычной «наклонности» и испытующе глядел на нас. Мы и не предполагали, что он способен так смотреть. Казалось, что его взор пронизывает нас насквозь…
— Достаточно! — наконец сказал он.
Слабый и Пендзель испуганно замолкли. Воцарилась напряженная тишина. Мы тряслись от страха, полагая, что Алкивиад разгадал наши планы. Но минуту спустя он заговорил:
— Это не относится к уроку. Мы отошли от нашей темы. Ну хорошо… — Он будто бы заколебался. — Я мог бы на это согласиться… Да, мне кажется, что я мог бы на это согласиться, — задумчиво повторил он. — Давайте поговорим серьезно. Все равно я собирался с вами серьезно поговорить… Я наблюдаю вас семь дней, — он вытащил блокнот и сверился, — простите… восемь дней. И я наблюдаю явление… Да, вполне очевидное явление, хм, так сказать, внезапной моральной активизации. Достаточно упомянуть ваше поведение во время этой злосчастной экскурсии в Дом молодежи, ваше отношение к Катону и… и ко мне лично. Наблюдаю я у вас также и явление научной активизации, которая — хотя и приводит к некоторым неточным выводам — поражает все же своей глубиной и дотошностью. Достаточно упомянуть здесь ваши археологические поиски, а также интерес к эпохе Пястов, которая так тревожит коллег Пендзелькевича и Слабинского. Признаюсь, что уже более тридцати лет мне не приходилось быть свидетелем столь резких, я бы даже сказал, революционных изменений в поведении молодежи.