Эдмунд Низюрский – Средство от Алкивиада (страница 12)

— Сейчас кончу, — засопел Кицкий.

Его подачи становились с каждым ударом все сильнее. Наконец мяч пролетел параллельно столу, чуть коснулся сетки, отлетел от ракетки Пикульского, угодил в потолок и упал под стол,

Кицкий бросил ракетку и подошел к нам.

— Я догадываюсь, зачем вы ко мне пришли, — сказал он, бесцеремонно запуская лапу в кулек с семечками, — но помочь не могу. Вы сами все испортили. Как это вы могли так поступить с Шекспиром? — говорил он, торопливо пожирая семечки. — Еще хорошо, что он не засыпал вас перед гогами. Наверное, он решил расправиться с вами собственноручно.

— Мы не могли иначе, — хмуро проворчал Засемпа. — Он не пожелал с нами разговаривать. И вообще он даже слова не дал нам сказать.

— Да? Это в самом деле неприятно. — Кицкий игриво усмехнулся и подбросил вверх шелуху от семечек.

Я с отвращением отодвинулся от него.

— Не строй дурочку, лучше признайся по-хорошему, что ты нарочно все подстроил.

— Я? Да ты с ума сошел!

— Ты специально разыграл нас. Ты знал, что он ничего не скажет, — напирал я на Кицкого.

— Да что вы? — Он явно испугался. — Вы сами во всем виноваты. Шекспир тихий, как овечка, и к нему спокойно можно подобрать ключ. Но где же это видано, чтобы затевать с ним разговор во время репетиции? Он ведь артист. Он, когда играет, ничего, кроме пьесы, не видит и не слышит. Нужно было переждать. Выбрать подходящий момент.

— Брось трепаться, старик, — холодно усмехнулся Засемпа, — и давай перейдем, к делу. — Ты должен придумать что-нибудь новое.

— Не выйдет! Я вам уже сказал. — Кицкий со страшной быстротой пожирал семечки. — Вы погорели. После того что вы сотворили с Шекспиром, никто с вами и говорить не захочет. Влипли вы, как щенки. Мне и самому стыдно, что приходится с вами возиться. — Он с озабоченным видом откашлялся и снова бесстыдно запустил в кулек лапу.

Я подсчитал, что за две минуты он умудрился сожрать более четверти килограмма семечек. Кровь кинулась мне в голову, но Засемпа не обращал на его слова никакого внимания.

— Дадим тебе сделать три круга, — спокойно сказал он.

— Три круга на этом трупе? Благодарю покорно. — Кицкий презрительно расхохотался. — Он вчера испортил мне все брюки. Это жульничество — предлагать делать круги на таком драндулете!

— Если это труп, то незачем тебе было на нем ездить. Не трепись: мотор на полном ходу, — сказал я, пытаясь сохранить достоинство.

— Это уж точно, что на ходу, — издевался Кицкий, — да еще на каком ходу! Невозможно выключить газ. Если это еще и не покойник, то уж во всяком случае больной в предсмертных судорогах. А выражаясь точнее — припадочный. Визжит, подбрасывает, брызжет во все стороны какой-то гадостью…

Засемпа кашлянул:

— Мотор Пендзеля требует некоторых… гм… навыков.

— Чистки? Ремонта? Ему ничто не поможет.

— Я говорю — навыков, — процедил Засемпа.

— Ах, навыков?! Скажешь тоже! — злобно рассмеялся Кицкий.

— Мотор Пендзеля требует некоторых навыков… — повторил Засемпа. — У тебя еще нет практики. Но после нескольких кругов ты привыкнешь.

— Спасибо. На нем можно сделать только один круг — «а кладбище. Но я туда не тороплюсь.

Засемпа выслушал все насмешки Кицкого и даже бровью не повел, а потом с невозмутимым видом заявил:

— У нас есть ракета.

— Космическая? — рассмеялся Кицкий.

— Ракета для игры, — объяснил невозмутимый Засемпа.

— Теннисная ракетка? — недоверчиво спросил Кицкий.

— Да. Теннисная ракетка.

Мы с удивлением уставились на Засемпу. Это было что-то новое. О ракетке мы услыхали впервые.

— Да, — повторил Засемпа.

— Наверное, развалина?

— Ракета на ходу.

— Наверняка без струн?

— Струны все на месте.

— Хм!… — удивился Кицкий, и глаза у него засветились.

— Согласен? — спросил Засемпа.

— Надо ее еще посмотреть.

— Я спрашиваю, ты согласен?

— Да, но ведь…

— Когда ты хочешь ее посмотреть? — прервал его Засемпа.

— Ну, я не знаю…

— Можешь ее увидеть сейчас.

— Сейчас? Как это? Где же она?

— Ракетка на окне.

— Каком окне?

— На окне Чамчиной квартиры.

Я изо всех сил напрягал память и все же никак не мог припомнить, чтобы у нас дома на окне была теннисная ракетка, но Засемпа гак на меня посмотрел, что я умолк.

— А где живет Чамча? Это далеко? — допытывался Кицкий.

— Чамча живет в соседнем дворе. В подвале. Это тоже было для меня новостью. Я уже открыл

было рот, чтобы возразить, но, взглянув на Засемпу, поперхнулся.

— Ты живешь в подвале? — удивился Кицкий и с любопытством глянул на меня.

— Да, — ответил я, свирепея все больше. — Но это очень удобный подвал, — поспешил я добавить.

— Ну хорошо, — сказал Кицкий, возвращая нам почти пустой мешочек из-под семечек. — Сейчас мы уже не успеем… но на второй перемене пойдем посмотреть. Значит, ты живешь в подвале? — снова спросил он, как-то странно ко мне приглядываясь.

— Он же тебе уже сказал, что живет в подвале, — вмешался Засемпа.

— А я, Чамча, думал, что у тебя отец директор, — сказал Кицкий.

— У него отец уже не директор, — торопливо пояснил Засемпа, — его сняли. Потому-то и ракету можно приобрести.

— Да что ты говоришь! — оживился Кицкий. — И за что же его сняли?

— Невинно пострадал. А теперь — привет, встретимся на перемене.

Засемпа быстро зашагал в класс.

Я догнал его.

— Что все это значит?! Чего это ты треплешься про моего старика! — взорвался я. — Мог бы рассказывать про себя. Ты ведь и в самом деле живешь в подвале.

— Я не мог говорить о себе, — сказал Засемпа. — Кицкий знает, где я живу. А кроме того, у меня не может быть ракетки. И вообще заткнись, Чамча. Ты ничего не понимаешь в политике.