Эдмунд Гуссерль – Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Том II (страница 12)
– Эйдетическая интуиция ↔ Платоновские идеи (но без гипостазирования)
– Оригинарная интуиция ↔ Интеллектуальная интуиция (Декарт, Фихте)
– Критика эмпирицизма ↔ Кантовская критика Юма (но без трансцендентального идеализма)
Важно: Этот параграф – программа феноменологии: возврат к вещам без догм, но с учетом всех видов опыта (не только чувственного).
Поэтому мы заменяем опыт чем-то более универсальным – интуицией – и тем самым отвергаем отождествление науки в целом с эмпирической наукой. Более того, легко заметить, что, защищая это отождествление и оспаривая значимость чисто эйдетического мышления, мы приходим к скептицизму, который, будучи подлинным скептицизмом, самоуничтожается через внутреннее противоречие.
Достаточно спросить эмпирика об источнике значимости его универсальных тезисов (например: «Всё обоснованное мышление основывается на опыте как единственной дающей интуиции»), и он неизбежно впадает в очевидное противоречие. Ведь непосредственный опыт даёт лишь единичные факты, но не универсалии – следовательно, он недостаточен. Эмпирик не может апеллировать к эйдетическому усмотрению, поскольку сам его отрицает. Но тогда он может обратиться к индукции и вообще ко всему комплексу опосредованных умозаключений, посредством которых эмпирическая наука получает свои универсальные положения.
Но тогда возникает вопрос: какова природа истинности самих этих опосредованных умозаключений (неважно, дедуктивных или индуктивных)? Разве эта истинность (да и вообще истинность любого единичного суждения) сама по себе может быть дана в опыте и, следовательно, воспринята? А что сказать о тех принципах умозаключений, к которым апеллируют в случае спора или сомнения? Например, о силлогистических принципах, о принципе «две величины, равные третьей, равны между собой» и т. д., – к которым, как к последним основаниям, сводится обоснование всех видов умозаключений? Разве и они сами суть эмпирические обобщения? Или, напротив, не очевидно ли, что подобное понимание содержит в себе глубочайшее противоречие?
Не углубляясь здесь в пространные анализы (которые лишь повторяли бы уже сказанное в других местах), мы, по крайней мере, показали, что фундаментальные тезисы эмпиризма нуждаются в более точном анализе, прояснении и обосновании – причём таком, которое само соответствовало бы нормам, провозглашаемым этими тезисами. В то же время здесь явно возникает по меньшей мере серьёзное подозрение, что в этом отношении к чему-то предшествующему скрыто противоречие. Однако в литературе эмпиризма едва ли можно найти хотя бы начало серьёзной попытки достичь подлинной ясности и научного обоснования этих тезисов.
Здесь, как и везде, научное эмпирическое обоснование требовало бы, чтобы мы исходили из единичных случаев, строго фиксированных теоретически корректным образом, и восходили к универсальным тезисам, используя метод, освещённый эйдетическим усмотрением. Эмпирики, по-видимому, упустили из виду, что те самые научные требования, которые они в своих тезисах предъявляют ко всякому познанию, обращены и к самим этим тезисам.
Будучи подлинными философами предвзятых точек зрения и в явном противоречии со своим принципом свободы от предрассудков, эмпирики исходят из непрояснённых предубеждений, истинность которых не обоснована. Мы же, напротив, исходим из того, что предшествует всем точкам зрения – из всей сферы того, что дано в интуиции до всякой теории, из всего, что можно непосредственно усмотреть и схватить – если только не позволять предрассудкам ослеплять себя и не исключать целые классы подлинных данностей.
Если «позитивизм» означает абсолютно свободное от предрассудков обоснование всех наук на «позитивном», то есть на том, что можно схватить в оригинальном виде, то мы и есть подлинные позитивисты. В самом деле, мы не позволяем никакому авторитету ограничивать наше право признавать все виды интуиции равноправными источниками познания – даже авторитету «современного естествознания». Когда говорит само естествознание, мы охотно слушаем его как ученики. Но не всегда естествознание говорит устами естествоиспытателей – и уж точно не тогда, когда они рассуждают о «натурфилософии» и «теории познания как естественной науке». И, прежде всего, это не естествознание говорит, когда они пытаются убедить нас, что общезначимые истины (как, например, все аксиомы – суждения типа «a + 1 = 1 + a», «суждение не может быть окрашенным», «из двух качественно различных тонов один ниже, другой выше», «восприятие есть по сути восприятие чего-то») суть выражения эмпирических фактов – тогда как мы эйдетически усматриваем, что подобные положения суть экспликации данных эйдетической интуиции.
Но именно эта ситуация показывает нам, что «позитивисты» иногда смешивают кардинальные различия между видами интуиции, а иногда, хотя и видят их противоположность, но, связанные своими предрассудками, признают лишь один из них действительным или даже существующим.
1. Интуиция vs. опыт
Гуссерль противопоставляет эмпирический опыт (чувственное восприятие единичного) и эйдетическую интуицию (усмотрение сущностей, универсалий). Это восходит к:
– Канту: различие между апостериорным (опытным) и априорным (независимым от опыта) знанием.
– Платону: идея о том, что подлинное знание – это усмотрение идей (эйдосов), а не чувственных вещей.
2. Критика эмпиризма
Гуссерль показывает, что эмпиризм самоопровергается, поскольку:
– Его универсальные тезисы («всё знание из опыта») не могут быть сами выведены из опыта (т.к. опыт даёт только частное).
– Это напоминает Юма, который показал, что индукция не имеет логического основания, но Гуссерль идёт дальше: даже логические принципы (типа «если А=В и В=С, то А=С») не могут быть эмпирическими обобщениями, ибо они априорны.
3. Позитивизм vs. феноменология
Гуссерль называет себя «подлинным позитивистом», потому что:
– Классический позитивизм (Конт, Мах) сводил знание к чувственным данным, отрицая эйдетическое.
– Феноменология же расширяет понятие данности, включая интеллектуальную интуицию (ср. с Декартом: «ясное и отчётливое восприятие»).
4. Самоопровержение скептицизма
Тезис о том, что «всеобщий скептицизм противоречит сам себе», восходит к:
– Аристотелю: скептик, утверждая, что «ничто не истинно», делает исключение для своего утверждения.
– Гегелю: абсолютный скептицизм снимает сам себя в диалектике.
5. Естествознание и философия
Гуссерль критикует натурализацию философии (попытки свести её к эмпирической науке), что позже разовьёт в «Кризисе европейских наук». Это перекликается с:
– Кантом: «метафизика невозможна как естественная наука».
– Витгенштейном: «философия – не теория, а деятельность по прояснению».
Важно: Гуссерль показывает, что эмпиризм, отрицая эйдетическую интуицию, лишает себя основания для собственных принципов. Подлинная феноменология претендует на беспредпосылочность, признавая все виды интуиции – и тем самым оказывается строгой наукой в отличие от догматического эмпиризма.
Действительно, неясности в этом вопросе господствуют и на противоположной стороне. В частности, принимают чистое, «априорное» мышление и тем самым отвергают тезис эмпиризма; однако рефлексивно не доводят до ясного сознания, что существует нечто вроде чистого усмотрения (intuiting) как особого вида данности, в котором сущности даны изначально в качестве объектов – совершенно так же, как индивидуальные реальности даны в опытном созерцании; не признаётся, что каждый акт усматривающего суждения (judging process of seeing), как, например, усмотрение безусловно универсальных истин, также подпадает под понятие интуиции, представляющей объект (presentive intuition), которая имеет множество дифференциаций, прежде всего тех, что соотносятся с логическими категориями.
Конечно, говорят об очевидности (evidence); но вместо того чтобы соотнести её как акт видения (seeing) с обычным восприятием, говорят о «чувстве очевидности» (feeling of evidence), которое, подобно мистическому index veri (указателю истины), придаёт суждениям эмоциональную окраску. Подобные концепции возможны лишь до тех пор, пока человек не научился анализировать виды сознания в чистом наблюдении и эйдетически, вместо того чтобы теоретизировать о них свысока. Эти мнимые «чувства очевидности», «интеллектуальной необходимости» или как бы их ещё ни называли – не более чем теоретически изобретённые чувства. Это признает всякий, кто действительно привёл какой-либо случай очевидности к усматриваемой данности (seen givenness) и сравнил его со случаем неочевидности того же содержания суждения. Тогда сразу замечаешь, что молчаливая предпосылка аффективной теории очевидности – а именно, что суждение, тождественное по остальным аспектам своего психологического содержания, в одном случае сопровождается аффективной окраской, а в другом нет – в корне ошибочна. Напротив, идентичный верхний слой – слой тождественного высказывания (stating), как простое выражение значения (significational expressing), в одном случае шаг за шагом согласуется с ясно видящей интуицией комплекса дел (affair-complex), тогда как в другом случае функционирует совершенно иной феномен – неинтуитивное, быть может, совершенно спутанное и нерасчленённое сознание того же комплекса дел.