Эдмунд Гуссерль – Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 2 (страница 18)

Наступила ночь, все вещи сохраняют свой цвет, но теперь постоянно ночь, света больше нет – может ли такое сознание возникнуть для меня, как солипсического субъекта, если я ослеп, например, от удара по глазам? Или это сознание, которое более вероятно мотивировано: есть день и ночь, как прежде, но я больше не вижу? Это зависит от апперцепции соответствующих объективных и субъективных перцептивных обстоятельств как таковых. В любом случае остаётся один факт: у меня всё ещё есть глаза, что говорит мне осязание, но я больше не вижу ими. Для нормальных людей вещи не конституируются как вещи путём построения их из увиденных и потроганных вещей. Есть одна и та же вещь вместе со своими свойствами, некоторые из которых преимущественно или исключительно (как, например, цвета и их различия) схватываются зрением, другие – осязанием. Вещь не разрывается двумя группами явлений; напротив, она конституируется в единой апперцепции. Визуальность не предлагает никаких комплексов свойств, которые можно было бы убрать, как если бы сама вещь имела в себе визуальный элемент как нечто, что она может приобрести или потерять. Нет смысла приписывать каждому чувству его комплексы свойств как отдельные компоненты вещи, так же как нет смысла утверждать, что «первичные» свойства каким-то образом удваиваются, когда схватываются разными чувствами. Но цвет, который действительно представляется как нечто самой вещи, как конститутивное свойство, дан перцептивно именно только в видении. Немыслимо, чтобы он появлялся как цвет посредством осязания. Быть отражающей поверхностью, сиять – это также видимые свойства. Но видимой яркости соответствует осязаемая гладкость, и разве это не одно и то же в самой вещи? Таким образом, цвет мог бы иметь параллель в сфере тактильных явлений, мог бы иметь точно параллельные ряды различий, соответствующие параллельным рядам изменений при подобных обстоятельствах. В этом случае здесь имело бы место то же самое, что происходит с первичными свойствами. Тогда мы сказали бы: «То, что появляется определённым образом только для зрения, появлялось бы параллельным образом и для осязания, в соответствующем для осязания виде». Но фактически это не имеет места для конститутивных явлений чувственных вещей (включая вещи восприятия). Цвет видим и только видим, и всё же он принадлежит вещи; следовательно, должно быть мыслимо, что любое чувство, которое вообще позволяет вещи появляться оригинально, делало бы это и для каждого свойства этой вещи. Цвет – это цвет пространственной формы, так же как гладкость – это гладкость пространственной формы; цвет находится именно там, где гладкость. Таким образом, можно было бы объявить это идеальным требованием для каждого чувства: в той мере, в какой оно претендует на то, чтобы давать вещь в оригинале, должна существовать идеальная возможность рядов явлений этого чувства, в которых каждое конститутивное свойство вещи приходило бы к оригинальной данности.

С другой стороны, нам нужно рассмотреть, возможно ли там, где эта идеально возможная коррекция посредством других чувств не существует, апперцепция: вещи «теряют свой цвет». Действительно, с определённым оправданием говорят: «Цвет изменяется вместе с освещением и исчезает, когда наступает ночь». Цвет исчезает в сумерках, переходит в «бесцветность», но тогда исчезает не только цвет вещей, но и сами вещи становятся всё более неотчётливыми, пока, наконец, не перестают быть видимыми вовсе. Очевидно, мы должны при этом различать цвет-ощущение (в обобщённом смысле), который перетекает в черноту, и собственный цвет вещи, который фактически исчезает для нас.

Пока вещь «конституирована для меня», пока для меня остаётся открытой возможность (способность) испытывать свойства вещи и, в частности, испытывать цвета при опытных обстоятельствах, которые принадлежат содержанию конститутивной апперцепции, тогда я правомерно сужу, что вещи окрашены, и делаю это, мотивированный либо апперцепцией самой вещи, либо опосредованно апперцепированными связями, которые прикреплены к другим испытанным вещам. В этом случае мне не нужно в данный момент видеть цвет вещи или видеть что-либо вообще. (Существенно, что Тело со-испытывается как функционирующее в восприятии. То, что вещи в своём «что» причинно воздействуют в восприятии на Тело и его поражённые органы, и что ощущение и т. д. связано с ними в психофизической обусловленности – всё это также принадлежит сюда конститутивно, следовательно, совершенно очевидно. Тем не менее, возникают аномалии.) Аномалии как таковые могут, следовательно, возникать только в этой форме, а именно, что нормальный мир остаётся конститутивно сохранённым, то есть испытанным, остальными перцептивными органами, теми, которые, функционируя взаимно друг для друга как таковые органы, продолжают давать нам опыт нормальным образом. С другой стороны, аномальный орган и причинность, которая его изменила, также принадлежат, благодаря этим другим чувствам, к нормально данному миру. Но аномальный орган теряет вместе со своей нормальной формой свою нормальную психофизическую обусловленность, и замещается новая. Все вещи, воспринимаемые таким органом, появляются в других аспектах, не нормальных. «Повреждённый» или больной орган в своём функционировании в восприятии вызывает изменённые явления вещей. Или, скорее, вещи не таковы, какими они тогда кажутся; они появляются, возможно, как изменённые вещи появлялись бы нормально, но это лишь видимость. Это регулярное психофизически-обусловленное следствие болезни органа. Так что же мир приобретает благодаря таким опытам? Материальный мир остаётся испытанным миром. Он представляется таким, какой он есть, если Телесность нормальна; но если Телесность аномальна, тогда он дан в аномальных явлениях (но это нормальные чувственные вещи или, более ясно выраженные, фантомы). Следовательно, это имеет место, если испытывающий субъект в пределах устойчивой системы нормальных, или, что то же самое, непрерывных, мир-конституирующих опытов обнаруживает аномальную часть Тела и тем самым сталкивается с её «непригодностью», «бесполезностью» или сниженной полезностью для «правомерных» опытных функций, или если субъект испытывает в ней свой собственный аномальный тип психофизических обусловленностей. Тогда может также быть опыт «возвращения к здоровью», аномалии как временной (как в случае, когда получают резкий удар) и т. д. Если функция органа нарушена, или если он сам по себе изменился аномально, скажем, «патологически», без того, чтобы субъект что-либо знал об этом, тогда субъект, очевидно, будет испытывать в «опыте посредством этого органа» изменённые вещности, при условии, что новые сенсорные данные могут быть аппрехендированы как феноменальные чувственные вещи, полностью аналогичные нормально мотивированным, и фактически аппрехендируются соответственно. Здоровые органы чувств в этом случае представляют противоречивые «отчёты». Чувства конфликтуют друг с другом, но этот конфликт может быть разрешён ввиду того, что именно впоследствии орган должен быть отвергнут как аномальный. Все другие чувства вместе обеспечивают гармонично развивающийся мир, в то время как отвергнутое чувство, то, которое не согласуется с ходом прежнего опыта, требует всеобщего и немотивированного изменения мира, чего избегают в случае отчётов остальных чувств, если они имеют нормальную значимость. Очевидно, конфликт может оставаться полностью неразрешённым, потому что возможно, что никакое опытное предпочтение не отдаётся одной стороне (примечание: пока мы рассматриваем испытывающего субъекта как солипсического).

Уже для солипсического субъекта также является делом опыта, что еда также оказывает воздействие на Тело и, в частности, такого рода, что влияет на чувствительность чувств и перцептивную функцию частей Тела. Например, сантонин оказывает воздействие, подобное очкам с жёлтыми линзами, и его другие эффекты – провоцировать параличи, делать Тело частично или полностью анестезированным и т. д.

Единственное важное – это то, что у меня есть опыт этих эффектов, что, воспринимая, я сразу знаю, что моё Тело находится в аномальном состоянии, и что затем в соответствующем, подлежащем дальнейшему определению в ходе опыта, происходят как следствия аномальной модификации Тела изменённые модусы ощущения или потеря определённых групп ощущений, и тем самым также изменённые модусы данности вещей. Включение аномалий, следовательно, расширяет изначальную систему психофизических обусловленностей, которая, вместе с нормальной конституцией, обнаруживается через простое изменение установки. Есть один нормально конституированный мир как истинный мир, как «норма» истины, и есть множественные видимости, отклонения модусов данности, которые находят своё «объяснение» в опыте психофизической обусловленности. Тем самым мы видим, что аномалии не могут внести ничего в конституирование вещей, и психофизические обусловленности тоже. То, что они вносят, – это только правило моей субъективности, которое именно заключается в этом, что вещи для субъектов суть испытуемые вещи и что обусловленные правила рядов ощущений соединены с телесно-вещными причинностями.