Эдмунд Бёрк – Консерваторы. Без либералов и революций (страница 15)

А вы, властители земли! Государи, Короли, Императоры, могущественные Величества, непобедимые Завоеватели! Только попытайтесь приводить народ ежегодно в один и тот же день в отмеченное место, ЧТОБЫ ТАМ ТАНЦЕВАТЬ. Я прошу у вас малого, но я осмелюсь торжественно сомневаться в том, что это у вас получится, в то время как самый смиренный проповедник сего достигнет и ему будут повиноваться две тысячи лет спустя после его смерти. Каждый год во имя Святого Иоанна, Святого Мартина, Святого Бенедикта и т. д. народ собирается вокруг сельского храма; он приходит, охваченный весельем, шумным, но простодушным.

Религия освящает радость, и радость украшает религию: он забывает свои горести, он думает, уходя, о той радости, которую получит через год в тот же день, и этот день для него есть дата.

Рядом с этой картиной поместите изображение новых владык Франции, которым неслыханная революция придала все полномочия и которые не могут организовать простого праздника. Они расточают золото, они призывают к себе на подмогу все искусства, а гражданин остается у себя дома или откликается на призыв лишь для того, чтобы посмеяться над распорядителями. Послушайте, как бессилие выражает свою досаду! Послушайте эти незабываемые слова, произнесенные одним из этих народных депутатов в выступлении перед законодательным корпусом: «Как же так, – восклицал он, – людям, которые чужды нашим нравам, нашим обычаям, удалось бы установить нелепые праздники, посвященные неизвестным событиям, в честь людей, само существование которых находится под вопросом. Как! Они получили бы в свое пользование значительные ценности для того, чтобы каждодневно повторять, с унылой монотонностью, незначительные и зачастую нелепые церемонии; а людям, низвергнувшим Бастилию и Трон, людям, победившим Европу, никак не удастся сохранить с помощью национальных праздников память о великих событиях, которые делают бессмертной нашу революцию».

О, безумие! О, глубина человеческой слабости! Законодатели, обдумайте это великое признание; оно показывает вам, чем вы являетесь и что вы можете.

Что же еще теперь надобно, чтобы судить о французском устройстве? Если его ничтожность не ясна, то ничто не очевидно во вселенной.

Я столь убежден в истинности защищаемого мною, что, оценивая всеобщее ослабление духовных устоев, разногласия во мнениях, потрясения лишенных основания суверенитетов, безмерность наших нужд и тщетность наших средств, мне представляется: каждый настоящий философ должен выбирать между двумя гипотезами – либо сотворится новая религия, либо христианство будет каким-то необычайным способом обновлено. Именно между этими двумя предположениями необходимо выбирать, в зависимости от позиции относительно истины христианства.

Это предположение будет отброшено с пренебрежением лишь теми близорукими людьми, которые почитают возможным лишь то, что они видят. Но кто в античности мог бы предвидеть христианство? И какой чуждый этой религии человек мог бы при ее началах предвидеть ее успехи? Откуда мы можем знать, не началась ли великая духовная революция?..

Но какое множество мыслей охватывает меня в сей миг и возносит к самым высоким умозаключениям! Настоящее поколение является свидетелем одного из самых великих спектаклей, когда-либо занимавших человеческий глаз: это борьба не на жизнь, а на смерть христианства и философизма. Ристалище открыто, два врага схватились, и вселенная смотрит. Как у Гомера, мы видим поднимающего весы отца богов и людей, а на весах положены два великих интереса; скоро одна из чаш начнет опускаться.

Человеку пристрастному и тому особенно, у которого сердце убедило голову, события ничего не доказывают; поскольку мнение, состоящее в да или нет, принято бесповоротно, наблюдение и рассуждение равно бесполезны. Но вы все, честные люди, отрицающие или сомневающиеся! Быть может, эта великая эпоха христианства покончит с вашей нерешительностью. Уже восемнадцать веков оно царствует в огромной части света и особенно в самой просвещенной его части. Эта религия берет начало даже не в античную эпоху: до времен своего основателя она смыкается с другим порядком вещей, с преобразовательной религией, которая ей предшествовала. Одна не может быть истинной, если бы другая не являлась таковой: одна величается обещанием того, что другая – имеет; таким образом, эта вторая восходит к началу мира связью, являющейся видимым фактом.

Нет примера подобной прочности; и если говорить о самом христианстве, то никакое другое учреждение во вселенной не может быть ему противопоставлено. Сравнивать с ним другие религии – значит заниматься крючкотворством: здесь не место подробно их рассматривать: только одно слово, этого достаточно. Пусть нам покажут какую-либо другую религию, основанную на чудесных явлениях и раскрывающую непостижимые догматы, исповедуемую в течение восемнадцати столетий значительной частью рода человеческого и отстаиваемую из века в век лучшими людьми своего времени, начиная с Оригена и кончая Паскалем

Удивительная вещь! Когда размышляют об этом великом учреждении, то самая естественная гипотеза, которую окружают все очевидности, – это гипотеза о божественном установлении. Если творение является человеческим, то нет другой возможности объяснить его успех: исключив чудо, его возвращают.

Все нации, говорят нам, приняли медь за золото. Прекрасно! Но разве эту медь не бросили в европейский тигель и не принесли на суд нашей наблюдательной химии на восемнадцать веков? И если она прошла такое испытание, то разве не вышла из него с честью? Ньютон верил в воплощение; но Платон, я полагаю, слабо верил в чудесное рождение Вакха.

Христианство проповедовали люди неграмотные, но в него поверили люди ученые, и именно в этом оно совершенно отлично от всего известного.

Более того, оно выдержало все испытания. Говорят, что преследование есть ветер, который питает и раздувает пламя фанатизма. Допустим: Диоклетиан покровительствовал христианству; но, исходя из приведенного предположения, Константин должен был бы его задушить, однако именно этого не произошло. Оно выдержало все – мир, войну, эшафоты, триумфы, кинжалы, радости, славу, унижение, нищету, изобилие, ночь средневековья и яркий дневной свет Льва Х и Людовика XIV.

Один всемогущий император и властелин самой большой части известного мира некогда истощил против него все запасы своего гения; он не упустил ничего, чтобы восстановить старые догматы; он искусно соединил их с распространившимися как поветрие тогда платоновыми идеями. Пряча бушевавшую в нем ярость под маской чисто внешней терпимости, этот император употребил против враждебной религии оружие, перед которым ни одно человеческое произведение не устояло: он выставил ее на посмешище; он сделал духовенство нищим, чтобы заставить презирать его; он лишил его любой поддержки, которую человек может оказать своим твореньям: пошли в ход клевета, козни, несправедливость, угнетение, осмеяние, сила и ловкость. Все было напрасно: галилеянин взял верх над Юлианом-философом.

Наконец, сегодня опыт повторяется в еще более благоприятствующих обстоятельствах; есть все из того, что может сделать его решающим. Вы все, кого история ничему не научила, будьте очень внимательны. Вы утверждали, что скипетр поддерживал тиару; ну, хорошо, нет больше скипетра на великой арене: он сломан, и обломки его брошены в грязь. Вы не осознавали, до какой степени влиятельность богатого и могущественного духовенства могла поддерживать догматы, которые оно проповедовало: я не слишком уверен в том, что надобно могущество, чтобы заставить верить; но не стоит говорить об этом. Нет больше священников: их изгнали, вырезали, унизили; их ограбили, и тот, кто избежал гильотины, костра, кинжалов, расстрелов, утоплений, высылки, получает сегодня милостыню, которую он когда-то раздавал. Вы страшитесь силы обычая, влияния власти, обманов воображения: но ничего из этого более нет; нет больше обычая; нет больше господина; сознание каждого человека принадлежит ему самому.

Философия разъела связь, которая объединяла людей, и нет более духовных скреп. Гражданская власть, содействуя всеми своими силами крушению старого устройства, оказывает врагам христианства всю ту поддержку, которую она ранее предоставляла самому христианству; человеческий рассудок предпринимает все вообразимые усилия ради борьбы со старой национальной религией. Этим усилиям рукоплещут, их оплачивают, а старания в противоположном направлении почитаются преступными.

Теперь уже нечего бояться того, что вас околдуют ваши глаза, которые всегда ошибаются первыми. Пышные приготовления, пустые церемонии не внушают более почтения людям, которым все выставлено на потеху в последние семь лет. Храмы или закрыты, или открываются лишь для шумных обсуждений и для вакханалий разнузданного народа. Алтари опрокинуты; по улицам водили нечистых животных, покрытых епископскими облачениями; священные чаши послужили для омерзительных оргий; и на эти алтари, которые древняя вера окружает восхитительными херувимами, заставили подняться обнаженных продажных женщин.

Таким образом, философизму нечего более плакаться: все человеческие удачи ему выпадают; все совершается ему на пользу, и все – против его соперницы. Если он победитель, то он не скажет, подобно Цезарю: пришел, увидел, победил; ибо в конце концов он окажется побежденным. Он может бить в ладоши и гордо восседать на поверженном кресте. Но если христианство выйдет из этого ужасного испытания более чистым и более мощным, если христианский Геракл, единственно сильный своей силой, поднимет сына земли и задушит его своими руками, – французы! освободите место для своего христианнейшего короля; возведите его сами на древний трон.