Эдмонд Гамильтон – Всемирный атавизм (страница 5)

Ибо они, как и всё человечество, уже были неспособны к ясному и последовательному мышлению. Ферсон и я, работая день и ночь в изолированных верхних лабораториях Манхэттенского университета, могли ясно видеть, что происходит вокруг. К тому времени мы уже жили, ели и спали прямо в лабораториях, потому что транспорт и промышленность практически прекратили существование. Огромные массы людей бродили по улицам города: одни сбивались в банды, превращая жизнь остальных в сущий ад, другие предавались беспорядочному грабежу. Великий лондонский бунт и неудавшееся восстание в нижнем Нью-Йорке уже произошли, и всем было ясно, что последние остатки законности и порядка исчезают — так как всё больше солдат и полицейских, призванных поддерживать их, сами присоединялись к погромщикам.

В течение нескольких дней ещё выходили новости — в виде бессвязно написанных и неряшливо напечатанных листков, — и так мы узнали о грандиозном чикагском бунте и последовавшем за ним пожаре. Это стало началом конца. Через несколько дней в Нью-Йорке воцарилось полное беззаконие, на улицах лежали трупы, повсюду хозяйничали мародёры. Университетские здания, покинутые всеми, кроме нас, лишь изредка подвергались нападениям грабителей — в них не было ни еды, ни иных ценностей. У нас с Ферсоном в лаборатории были винтовки и пистолеты, и с помощью них мы были способны отбиваться от тех оборванных и жестоких банд, что могли попытаться на нас напасть.

В те страшные дни мы были всецело поглощены поисками Гранта и того механизма, с помощью которого он обрушил эту погибель на человечество. Ферсон предположил, что мощное ослабляющее излучение, должно быть, посылаемое Грантом к Солнцу, чтобы остановить бесконечный поток его эволюционных волн, должно влиять на определённые регистрирующие приборы — если удастся подобрать правильную частоту для их контуров. Обнаружив её, можно было бы, по степени воздействия этих волн на приборы в разных точках, вычислить и с некоторой точностью нанести на карту источник этих высокомощных подавляющих волн. Шанс казался мне ничтожным, но я, как и Ферсон, понимал, что это единственный путь. Мы знали, что Грант наверняка защитил себя, как и мы, небольшим переносным излучателем волн.

И потому в эти ужасающие дни мы не отходили от приборов, проводя опыт за опытом в поисках хоть какого-нибудь признака той силы, источник которой мы пытались обнаружить. Весь массив гигантских строений Нью-Йорка, тянувшийся к югу от нашей лаборатории, теперь каждую ночь тонул в непроглядной тьме. Последние привычные признаки цивилизации исчезли в нём, как и повсюду. По городу бродили оборванные орды дикарей — лохматых, сгорбленных, с жестокими лицами, с каждым днём всё более выступающими вперёд челюстями, с покатыми лбами и звериными глазами. Мы понимали, что это троглодиты, пещерные люди, такие же, каким человечество было много веков назад и каким оно теперь стало на всей Земле.

Мы изредка видели, как они бродят по университетскому городку в поисках пропитания, направляясь к нам с угрюмым видом, готовые напасть, едва завидев нас, но в страхе разбегаясь, когда мы стреляли поверх их голов. Ни один из них уже не был способен справиться с такой сложной вещью, как огнестрельное оружие. Сотни миллионов людей по всей Земле рыскали такими же примитивными стаями, отброшенные в развитии назад, к состоянию, в котором человек находился до зари истории. И они становились всё более свирепыми, волосатыми и звероподобными, откатываясь ещё дальше — от троглодита к обезьяне. Человечество исчезло, превратившись в этих всё ещё меняющихся существ, — все, кроме нас с Ферсоном.

Я не в силах теперь полностью описать те ужасные последние дни изменений — дни, когда нам довелось воочию увидеть, как существа вокруг делают следующий страшный шаг назад: от троглодита к обезьяне. Мы с Ферсоном работали со скоростью, продиктованной полнейшим отчаянием. Ведь даже если бы чудовищный труд Гранта был остановлен и эволюционное излучение Солнца вновь начало достигать Земли, потребовались бы неисчислимые эпохи для того, чтобы эти звероподобные создания снова поднялись до уровня людей. Человечество уходило, оно уже превратилось в звероподобных существ, рыщущих вокруг нас, и всё же ради них — ради того человечества, что могло бы вновь возникнуть в туманном будущем — мы продолжали борьбу, пытаясь остановить эти ужасные перемены, которые в противном случае продолжались бы до тех пор, пока на Земле не остались бы только протоплазменная слизь.

Мы подобрали нужную частоту для контуров наших регистрирующих приборов и в лихорадочной спешке расставили их с интервалом в милю, работая всю ночь напролёт. То была самая странная работа в мире: улицы и здания исполинского города, погружённые в ночное безмолвие, и бесчисленные орды зверолюдей, некогда всё это построивших, а теперь в обезьяньем страхе жавшихся к стенам перед лицом таинственной ночи. Мы сняли показания, поспешили обратно в лабораторию, и на рассвете уже переносили данные на подготовленную карту-схему этого района. Мы знали — и первые же замеры подтвердили это, — что Грант со своим ужасным механизмом скрывается где-то здесь, неподалёку от Нью-Йорка. И теперь, когда мы с Ферсоном дрожащими руками начертили графики на большой карте, мы на мгновение замерли, глядя на неё в полном молчании.

Все линии сходились к одной точке — к кварталу в центре города, расположенному от нас в южном направлении и занятому одним гигантским зданием, чья устремлённая ввысь башня была видна из окон нашей лаборатории!

Несколько мгновений мы с Ферсоном молча переводили взгляд с карты на башню. Затем без лишних слов мы развернулись, проверили магазины пистолетов, висевших у нас на поясах, и вышли из лаборатории навстречу яркому солнечному свету. Всё так же безмолвно мы двинулись на юг.

Даже если бы моя жизнь продлилась тысячу лет, из моей памяти никогда не изгладилось бы то путешествие на юг мимо безмолвных башен Нью-Йорка, которое мы с Ферсоном совершили в тот день. Ибо великий город, застывший вокруг нас в ослепительных лучах полуденного солнца, был городом невообразимого ужаса. Трупы густо устилали его улицы, а среди них стаями бегали свирепые огромные собаки, выглядевшие странно и больше походившие на волков. На каждом перекрёстке громоздились ржавеющие остовы разбитых автомобилей. Ни одно окно из тех, мимо которых мы проходили, не уцелело; тротуары и мостовые были засыпаны ковром из битого стекла. На западе, за рекой, бушевал огромный пожар, выбрасывая в небо огромные столбы чёрного, пронизанного языками пламени дыма. Но страшнее всего этого были полчища существ, сновавших по улицам и переулкам, — несметные толпы созданий, когда-то бывших жителями этого города!

Это были крупные, обезьяноподобные создания — не те обезьяны, что были прекрасно известны людям, а подобия тех пращуров, от которых люди произошли эоны лет назад. Они бродили по городу группами и стаями, насчитывавшими десятки особей. Покрытые густой шерстью, сутулые, пригибающиеся при ходьбе, в обрывках одежды, которую они носили, будучи людьми, они совершенно утратили человеческий облик. Они неуклюже переваливались с ноги на ногу, периодически пригибаясь, чтобы опереться волосатыми передними конечностями о землю. Они яростно рычали и лаяли или что-то бессвязно и громко бормотали. Большинство из них рылись в разграбленных магазинах в поисках остатков еды. Остальные бродили по улицам в поисках мелких животных и даже насекомых.

Пока мы с Ферсоном продвигались к своей цели, стаи этих существ с яростным рычанием периодически бросались на нас, но каждый раз выстрелы из пистолетов заставлял их отступить. Мы шли дальше, не произнося ни слова. На лице Ферсона застыла маска ледяного спокойствия, а у меня голова шла кругом от увиденного. Наконец мы достигли подножия гигантского здания. В нём, как мы знали, должно было находиться то самое устройство, при помощи которого Грант лишил Землю эволюционного излучения.

Ферсон впервые за долгое время заговорил со мной.

— Где-то здесь, — прошептал он. — Мы должны обыскать всё, Харкер… найти аппарат Гранта…

— А если он будет рядом с ним? — спросил я, но в ответ он лишь крепче сжал пистолет в руке.

Мы вошли в мраморный вестибюль огромного здания, погружённый в полумрак, и, спотыкаясь, стали пробираться мимо распростёртых на полу мертвецов. Быстро миновали разграбленные, разрушенные помещения первого этажа, где когда-то располагались роскошные магазины. Затем, обнаружив лестницу, стали подниматься вверх, этаж за этажом, обыскивая бесчисленные офисы и помещения этого гигантского здания. В одной-двух комнатах лежали мёртвые, кое-где царил разгром, но ни в одной части здания, казалось, не было тех обезьяньих орд. Это почему-то придало нам уверенности, и мы с учащённо бьющимися сердцами продолжили подъём.

Этаж за этажом. Мы были уже высоко; из-за пирамидальной формы здания площадь этажей становилась всё меньше. Но из темноты, окружавшей нас, не доносилось ни звука, не было никаких признаков того, что мы искали. В нас начало зарождаться отчаяние, ведь мы были уже в самой высокой части шпиля, венчающего башню, но так ничего и не нашли. Мы упрямо пробирались сквозь сумрачные залы и безмолвные комнаты, залитые золотом клонящегося к западу солнца. Но когда мы начали подниматься по узкой лестнице к последнему, самому верхнему уровню величественной башни, в глазах Ферсона, как и в моих, вспыхнул огонёк.