Эдмонд Гамильтон – Всемирный атавизм (страница 2)
Решительный оборот делу придал престарелый ректор Манхэттенского университета Роджерс. Он и другие официальные лица университета проявляли всё большее беспокойство из-за того шквала критики, что обрушился на учебное заведение из-за полемики с Грантом. В конце концов Роджерс предложил провести собрание, на котором Грант смог бы во всей полноте представить свои теории и данные коллегам-учёным. Грант согласился; согласилось и большинство видных биологов, находившихся в пределах разумного расстояния от Нью-Йорка — столь широко разошлись круги от этого скандала. И вот в назначенный день Грант поднялся за кафедру в одной из университетских аудиторий, оказавшись перед лицом нескольких сотен собравшихся учёных, чтобы объяснить суть своего открытия.
Нет нужды подробно описывать, что происходило на том собрании, что посетили и мы с Персоном. Как только доктор Грант появился в зале, его противники, собравшиеся в аудитории, разразились критикой в его адрес, и не успел он проговорить и четверти часа, как в зале поднялся такой шум, какой редко можно было услышать на научных собраниях. Дважды Грант пытался продолжить, и каждый раз его голос тонул в буре яростных выкриков. Ректор, председательствовавший на собрании, тщетно взывал к порядку, стуча по столу; Грант же просто стоял, неподвижно взирая на беснующуюся толпу. В его глазах застыло холодное презрение, сквозь которое пробивался странный, пугающий огонь. Он спокойно свернул листы со всеми выкладками, сунул их в карман и так же спокойно подошёл к самому краю трибуны. Что-то в его осанке и выражении лица заставило шумную толпу мгновенно замолкнуть.
Его ясный безэмоциональный голос разнёсся по залу.
— Вы требовали доказательств, но так и не дали мне их представить, — произнёс он.
Ректор подошёл к нему и что-то быстро проговорил, но Грант лишь спокойно покачал головой.
— Я знаю, что ни одно доказательство, которое я могу предъявить вам здесь, не убедит вас в истинности моей теории, — сказал он затихшей толпе. — Но я всё же докажу свою правоту! Вам и всему человечеству я явлю такое доказательство, какое мир ещё не видывал!
Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он сошёл с трибуны и покинул зал. Тотчас поднялся гул возбуждённых голосов — посыпались комментарии и новые критические замечания. Прошло несколько часов, прежде чем нам с Ферсоном удалось вырваться с собрания и добраться до лаборатории Гранта. Но его там не оказалось.
Спустя сутки мы, как и все в университете, узнали, что доктор Грант исчез. После собрания он зашёл в лабораторию, сжёг часть бумаг, а оставшиеся забрал с собой. Затем он отправился к себе на квартиру, наспех собрал чемоданы и уехал. Он не оставил ни записки, ни какого-либо сообщения. Его поступок стал апогеем того скандала, который он сам же и разжёг; многие критики сочли бегство Гранта признанием ложности его теории. У него не было близких родственников, способных инициировать поиски, и хотя нам с Ферсоном его странное исчезновение казалось поразительным, мы понимали в происходящем не больше остальных. Постепенно шумиха утихла, и Ферсон был назначен главой кафедры вместо пропавшего учёного. Мы снова погрузились в работу. И уж конечно, ни Ферсон, ни я, ни кто-либо другой не догадывались, что на самом деле скрывалось за странным исчезновением Гранта.
Спустя шесть месяцев после отъезда Гранта начались большие перемены.
Первый тревожный сигнал поступил от одной из нью-йоркских газет. В сенсационной статье под заголовком «На нас надвигается новая волна преступности?» говорилось, что за последние несколько дней произошло беспрецедентное количество насильственных преступлений.
Особый ужас внушало то, что многие из них казались совершенно лишёнными мотива. В одном только Нью-Йорке за эти несколько дней произошло более дюжины убийств — в основном с применением дубинок или ножей, — судя по всему, спровоцированных незначительными причинами. В Чикаго почтенный клерк средних лет из-за какого-то пустяка внезапно набросился на своих коллег и раскроил черепа троим из них тяжёлым металлическим ломом. Из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса приходили известия о полудюжине кровавых расправ, в ходе которых один из членов семьи убил или попытался убить всех остальных. Со всех концов страны поступали сообщения о леденящих душу преступлениях, подавляющее большинство которых, казалось, были совершены по самым ничтожным поводам.
И эта волна кровожадной одержимости, похоже, захлестнула весь мир! Как будто у сотен людей на Земле внезапно помутился рассудок и разгорелась жажда крови. Не менее трёх добропорядочных лондонских домовладельцев сошли с ума и в приступе садистской ярости (слово садизм, от которого произошло это прилагательное, — это психическое отклонение, проявляющееся в склонности к жестокости) убили по меньшей мере полудюжину человек. Парижская полиция выловила из Сены больше человеческих тел, зачастую ужасающе изувеченных, чем когда-либо находили за столь короткий срок. Германия была потрясена двумя массовыми убийствами, совершёнными с неслыханной жестокостью. Они произошли в деревнях, расположенных в Рейнской области и в Силезии. Приходили вести о ещё более жуткой резне в Калькутте; сообщения о не менее страшных злодеяниях поступали почти из каждой страны на земном шаре.
И не только убийства охватили Землю: грабежи, совершаемые с особой жестокостью, случались ещё чаще. Несмотря на то, что они меркли на фоне более страшных преступлений, они были не менее поразительными по своей природе. Все они, как и убийства, казались результатом пробуждения внезапных животных инстинктов или желаний, не сдерживаемых более разумом. В американских и английских городках лавочников забивали до смерти из-за совершенных пустяков. В магазинах больших городов находились те, кто, подобно детям, хватали то, что им хотелось, и пытались сбежать, не имея ни единого шанса на успех. В этом и заключалась главная особенность всех этих грабежей, всех этих преступлений — их неразумная детская жестокость. Ведь большинство из них совершались при обстоятельствах, которые должны были бы подсказать даже самому недалёкому человеку, что шансов на успех нет.
По всей земле прокатилась волна странных и ужасных преступлений. Вскоре газеты стали писать только о них. Они искали объяснения. Что стало причиной внезапного всплеска самых жестоких страстей у бесчисленного множества людей? Ответов было много. Один выдающийся учёный заявил, что нервное напряжение, вызванное развитием современной цивилизации, достигло такого уровня, что человеческий разум больше не может его выдерживать и даёт сбой. Многие писали в прессу серьёзные письма, осуждая кинематограф за пропаганду преступности. Другие его защищали. И пока шли споры, волна преступности и полного беззакония, прокатившаяся по земле, казалось, лишь продолжала набирать силу.
Число насильственных смертей, регистрируемых каждый день, достигло ужасающих масштабов. Убийства стали обычным явлением во всех крупных городах мира. Люди вцеплялись друг другу в глотки, казалось бы, из-за одного слова или жеста. Но и это было не всё. Странное, непредсказуемое безумие, похоже, охватывало всё больше и больше людей по всему земному шару. Власти получали бесчисленные сообщения о пропавших без вести — о тех, кто беспричинно покинул свой дом и семью. Дороги мира заполнились небывалыми толпами бродяг.
Но спустя ещё несколько дней даже эта поразительная волна ужасающих преступлений отошла на второй план перед лицом ещё более удивительных и страшных событий. Несчастные случаи, многие из которых заканчивались гибелью людей, начали происходить по всему миру с невероятной частотой.
Более ста человек погибли в результате столкновения двух пассажирских поездов в Колорадо, трагедия произошла из-за того, что машинист не обратил внимания на очевидный сигнал семафора. В двух железнодорожных катастрофах на севере Англии погибло почти такое же количество людей, сообщения о подобных крушениях приходили и из других частей света. Во всех случаях причиной аварии была необъяснимая халатность людей: диспетчер, стрелочник или машинист не выполняли свои обязанности, а ведь в силу привычки они должны были выполнять их автоматически. В одном из случаев — при катастрофе в Австрии — причиной аварии стало внезапное помешательство стрелочника, из-за какой-то мелкой обиды направившего длинный пассажирский состав прямо под откос.
Не менее страшные вести приходили и с морей. Эфир был переполнен радиограммами о судах, из-за роковых ошибок рулевых или навигаторов разбивавшихся о скалы и мели. Большая часть из них, к счастью, была грузовыми судами малого и среднего водоизмещения, но одна трагедия заставила содрогнуться весь мир, и без того охваченный ужасом. Огромный трансатлантический лайнер «Гарония», шедший в Саутгемптон, ночью врезался в южное побережье Ирландии; три четверти из тысячи находившихся на борту людей погибли. И эта катастрофа, как и все остальные, произошла из-за совершенно необъяснимой халатности экипажа.
Менее масштабными, но унёсшими гораздо больше жизней были бесчисленные аварии, произошедшие в густонаселённых и высокомеханизированных странах Северной Америки и Европы. Число смертей в результате автомобильных аварий, и без того ошеломляющее для Америки, в те последние роковые дни сентября достигло невероятных масштабов. Авариям было не счесть числа, и наезды на пешеходов стали обычным явлением. Многие автомобили прокладывали кровавый путь по улицам и тротуарам, прежде чем остановиться, — водители, по всей видимости, внезапно теряли всякую способность управлять ими.