Эдмонд Гамильтон – Всемирный атавизм (страница 1)
Эдмонд Гамильтон
Всемирный атавизм
©
©
Я пишу эти строки в комнате, расположенной на верхних этажах одного из самых высоких небоскрёбов Нью-Йорка. Подо мной, в угасающих лучах предзакатного солнца, раскинулась исполинская громада великого города. Это Нью-Йорк — но такой Нью-Йорк, какого ещё не доводилось видеть человеку. И именно сейчас, созерцая эту привычную и в то же время бесконечно чуждую панораму, я начинаю летопись Великих Изменений.
Меня зовут Аллан Харкер. Можно сказать — доктор Аллан Харкер, ведь прошло уже семь лет с тех пор, как я получил степень и вместе с ней место на биологическом факультете Манхэттенского университета. То был великий день. Манхэттенский университет считался одним из самых прославленных вузов на востоке страны, а его биологический факультет, в частности, был известен учёным по всему миру. И дело было не только в непревзойдённом оснащении лабораторий, но прежде всего в двух людях, работавших там: докторе Говарде Гранте, возглавлявшем отделение, и его коллеге, докторе Рэймонде Ферсоне. Я чрезвычайно гордился тем, что столь скоро получил возможность работать рядом с этими всемирно известными биологами. Но ещё больше гордился тем, что в последующие годы моя работа постепенно связала моё имя с их именами.
Грант, Ферсон и Харкер — нас знало научное сообщество доброй половины мира. Конечно, больше всех был известен Грант, наш старший коллега. Высокий шотландец с суровым лицом и мрачно сдвинутыми бровями, он стал среди нас притчей во языцех из-за своей абсолютной, доходящей до фанатизма страсти к исследованиям. Поговаривали — правда, не в его присутствии, — что Грант подверг бы вивисекции собственную бабушку, если бы надеялся вывести из этого какой-нибудь новый закон природы. Все уважали его самого или, по крайней мере, его достижения, но он не имел и сотой доли той популярности, коей пользовался Ферсон. Ферсон являл собой полную противоположность своему начальнику: невысокий мужчина средних лет, с вечно всклокоченными волосами и бородой, и тёплыми, дружелюбными карими глазами. Что до меня, третьего в этом трио, то я не обладал ни блестящим научным умом Гранта, ни проницательностью Ферсона. Однако благодаря неустанной, кропотливой работе над однообразными задачами я сумел заработать репутацию, поставившую моё имя в один ряд с их именами.
Помимо наших профессорских обязанностей в университетских аудиториях, у каждого из нас была своя собственная работа. Я корпел над скучными экспериментами по группировке клеток, рассчитывая, что когда-нибудь они приведут к теории, способной поразить всех цитологов. Время от времени я получал помощь в трудных вопросах от Ферсона, который и сам был погружён в попытки опровергнуть теорию ревертебрации Снелсена-Моррса, исследуя внутреннее строение бесчисленных, никому не известных видов ящериц. Грант, однако, никогда не принимал помощи и не предлагал её сам, держа свои изыскания в строгом секрете. Из его редких намёков мы понимали, что он месяцами бьётся над одной из общих проблем эволюционной науки, но это было всё, что нам известно, и мы, как и все остальные, были поражены, когда Грант опубликовал заявление, раздувшее пламя сенсационной «эволюционной дискуссии».
Нет нужды пересказывать здесь все подробности. Достаточно сказать, что в своей публикации Грант объявил: ему наконец удалось разгадать величайшую загадку биологии — он открыл причину эволюции.
Можно представить, какой переполох вызвало это заявление — да и не могло не вызвать. Ведь первопричина эволюционных изменений всегда оставалась величайшей проблемой биологии. Давным-давно Дарвин, Уоллес, Ламарк и их коллеги открыли процесс эволюции. Они показали изумлённому миру, что жизнь на Земле не статична, что формы, которые существовали всегда и должны были существовать вечно, — это миф: жизнь постоянно меняется и движется вперёд, принимая всё новые и новые обличья. Эогиппус — древний предок лошади — изменился, эволюционировал в лошадь, а в грядущие эпохи станет чем-то иным. Крупные кошачьи, некогда бродившие по Земле, эволюционировали в более мелкие формы и в итоге превратились в домашних кошек. Одна из ветвей обезьяноподобных существ превратилась в огромных волосатых троглодитов, а затем — в современных людей. Вся жизнь на Земле непрерывно меняется, эволюционирует, неумолимо продвигаясь по разветвляющимся путям эволюции к новым, иным формам.
Но что за сила толкала земную жизнь по путям перемен? Что за сила стояла за этой грандиозной, медлительной трансформацией земных существ — сила, что зародилась вместе с первыми желеобразными комочками жизни и гнала этот жизненный прилив от них к нынешним формам, продолжая медленно менять их и сегодня? На этот вопрос не мог ответить никто. Окружающая среда не давала объяснения: хотя она и оказывала определённое влияние на живые организмы, она не могла быть в ответе за этот глубокий, мощный прогрессирующий поток эволюции. Менделизм на какое-то время, казалось, предложил решение, но в конечном счёте не оправдал ожиданий. Все знали, что существует некая великая сила, неизменно направляющая жизнь по пути совершенствования, но никто не мог даже догадаться о её природе. В конце концов, проблему признали одной из неразрешимых задач науки. И вот теперь Грант утверждал, что решил её!
«Долгое время, — говорилось в заявлении Гранта, — я придерживался убеждения, что коль скоро эволюционные изменения, несомненно, вызваны некой определённой и вездесущей силой, воздействующей на всё живое, то природу этой силы возможно постичь. Я не буду описывать многомесячную работу, проделанную мной в поисках этой силы, но скажу, что в конце концов мне это удалось. Я выявил силу, являющуюся, как показали мои эксперименты, вне всяких сомнений единственной причиной неустанного хода эволюции на Земле. Сила имеет волновую природу; это излучение, неизвестное земным физикам до моего открытия, и источником его является Солнце!
Как мы знаем, Солнце представляет собой гигантскую массу раскалённого вещества, непрестанно излучающую часть своей материи, преобразованной в энергию. Образующаяся таким образом энергия, распространяясь во все стороны от Солнца по космическому пространству, принимает различные формы. При определённой частоте колебаний она принимает форму света и освещает наш мир. При другой частоте колебаний она представляет собой тепловое излучение, согревающее наш мир. В ином варианте она преобразуется в недавно открытые космические лучи. Существует и множество других форм, известных нам, и ещё больше таких, о которых мы пока не имеем представления, — целый поток волновых сил, беспрерывно исходящих от Солнца. И одна из этих волн — та, которую мы с полным правом можем назвать эволюционной волной, — и ответственна за эволюционные изменения всей жизни на Земле.
В этом нет ничего удивительного. Различные волновые силы Солнца глубоко влияют на все живые существа на Земле, причём каждая по-своему. Без световых волн жизнь на Земле угасла бы и погибла — со временем отсутствие ультрафиолетовых волн стало бы смертельным. Без тепловых излучений вся жизнь замёрзла бы. А без этой эволюционной волны, непрерывно воздействующей на Землю, вся жизнь на ней перестала бы продвигаться вперёд по путям эволюции и стремительно скатилась бы назад, назад по тем бесчисленным дорогам, по которым она шла вперёд так долго. Ибо это эволюционное излучение не только толкает земную жизнь вперёд по пути изменений — именно оно удерживает жизнь на Земле от скатывания назад!»
Таково было заявление Гранта. Для нас с Ферсоном оно стало столь же ошеломляющим, как и для остального учёного мира, ибо лишь теперь мы узнали, над чем Грант трудился столь долгое время. И всё же, полагаю, даже мы двое не ожидали того резонанса, что вызвало это заявление. До сих пор труды доктора Гранта принимались почти без возражений — столь высок был его авторитет и столь блестящи достижения. Однако с публикацией этой поразительной теории затаённая неприязнь к нему, всегда бродившая в научных кругах, вырвалась наружу шквалом критики.
Наличие новой волновой силы, открытой Грантом, признали почти сразу — другие учёные, работая с его данными, подтвердили существование этого излучения. Но многочисленные критики Гранта в один голос отрицали, что эта сила является тем, за что он её выдаёт — первопричиной эволюционных перемен. Невозможно, заявляли они, чтобы так называемое эволюционное излучение на самом деле определяло ход развития жизни на Земле. Но ещё более абсурдным им казалось утверждение Гранта о том, что если эта сила исчезнет — если поток этих волн, идущий от Солнца, иссякнет, — то живые существа на планете начнут стремительно регрессировать, откатываясь назад по пути былых изменений.
Полемика вокруг этого вопроса достигла такой степени ожесточения, какой ещё не знала история научных дискуссий; горечи в споры добавляли комментарии самого Гранта, человека мрачного и крайне вспыльчивого. В серии сардонических выступлений он сравнивал своих критиков с теми, кто когда-то высмеивал Дарвина и его сподвижников, не гнушаясь при этом довольно едких переходов на личности. Это, в свою очередь, провоцировало ещё более яростные нападки, и всё дело быстро переросло в какую-то неприглядную интеллектуальную потасовку. Нам с Ферсоном всё это казалось бессмысленной тратой времени, поскольку рано или поздно эксперименты других учёных окончательно подтвердят или опровергнут теорию Гранта. Однако ни один из нас не отважился сказать это нашему озлобленному начальнику. Так перепалка набирала обороты день ото дня, пока внезапно не наступила развязка.