Эдит Уортон – Старый Нью-Йорк (страница 8)
– Боже, боже… Боже! Как, ты говоришь, зовут этого, последнего? Жемчужину коллекции? Кабатчик? Вот и потчевал бы дешевым пойлом бедняков! – Мистер Рейси был так взбешен, что его неизменное остроумие заметно притупилось. – Ах, Карпаччо, ну-ну… А тут у нас что? Рыцарь Ноева ковчега? Кто-кто, говоришь, намалевал этого раззолоченного вояку в розовых доспехах? Анджелико? Тебя надули, сын! Не Анджелико, а Анжелика. Анжелика Кауфман – дама, а треклятого пройдоху, всучившего тебе эту мазню под видом ее картины, четвертовать мало! Богом клянусь, если власти до него доберутся, то вытрясут из него каждый пенни, что он у тебя выманил, не будь я Холстон Рейси! Выгодная сделка, говоришь… выгодная?! Да я за почтовую марку больше дал бы! Боже, сын мой… ты хоть понимаешь, какое дело я тебе доверил?
– Да, сэр, да; поэтому я…
– Почему ты не написал, не рассказал о своих взглядах?
Разве мог Льюис ответить: «Если бы я поступил так, вы запретили бы мне покупать картины»? Вместо этого он запинался и путался в словах:
– Я упоминал революцию вкуса… новые имена… если помните…
– Революция! Новые имена! Да кто тебе такое сказал? На прошлой неделе я получил письмо от лондонских дилеров, которым рекомендовал тебя. В нем сказано, что летом на рынке появился подлинный Гвидо Рени.
– О, дилеры… они ничего не понимают.
– Дилеры?.. Не понимают?.. Кто же в таком случае понимает, кроме тебя самого? – произнес мистер Рейси с холодной усмешкой.
– Я писал вам, сэр, – так же холодно стоял на своем Льюис, – о друзьях в Италии, а позднее и в Англии.
– Да друзья твои так же безвестны, как и эти ваши пачкуны! Черт возьми, я ведь снабдил тебя списком художников, нашел советчиков… да я, в сущности, сам составил коллекцию еще до твоего отъезда… скажи правду, я ведь внятно объяснил, чего хочу?
– Я надеялся, картины сделают то же. – Льюис слабо улыбнулся.
– Что сделают? О чем ты?
– Внятно объяснят… скажут сами за себя… дадут вам понять, что их авторы вскоре столкнут с пьедестала более популярных…
Мистер Рейси разразился жутким смехом.
– Столкнут, да? И по чьему же мнению? Твоих знаменитых друзей, я полагаю. Как там зовут парня, что ты встретил в Италии? Того, что подобрал для тебя эти картины.
– Рёскин… Джон Рёскин, – вымолвил Льюис.
Продолжительный приступ смеха мистера Рейси заменил собой новый поток ругательств.
– Рёскин… просто Джон Рёскин, а? И кто же этот могущественный Джон Рёскин, вершащий суд божий над художниками? Кем был его отец?
– Почтенным виноторговцем в Лондоне.
Мистер Рейси перестал смеяться и взглянул на сына с выражением несказанного отвращения.
– Розничным?
– Я… думаю, да.
– Мерзость какая.
– Не только Рёскин так считает, отец. Я говорил о других лондонских художниках и искусствоведах, с которыми познакомился на обратном пути. Они изучили картины и все согласились, что коллекция… когда-нибудь будет на вес золота.
– Когда-нибудь… а они не уточнили дату? Месяц, год? Нет? Ох уж эти друзья… как ты сказал? Мистер Браун, мистер Хант и мистер Розитер? Ни о ком не слышал. Разве что в торговом справочнике поискать.
– Не Розитер, отец. Данте Россетти.
– Прощения просим, Россетти. Чем же занимается отец мистера Данте Россетти? Продает макароны, вероятно?
Льюис молчал, а мистер Рейси продолжал с убийственной непреклонностью:
– Друзья, к которым я тебя отправил, – истинные ценители искусства, люди, которые знают толк в картинах; из тех, что не упустили бы подлинник Рафаэля. Ты не разыскал их, когда прибыл в Англию? Или, может, они не нашли для тебя времени? Не пытайся убедить меня в этом, – добавил мистер Рейси. – Я-то знаю, как бы они приняли сына твоего отца.
– О нет, сэр… они приняли меня именно так…
– Но тебя это не устраивало! Ты не хотел советов, ты желал покрасоваться перед кучкой таких же невежд. Ты хотел… боже, да откуда мне знать, чего ты хотел. Я ведь сделал все – четкие указания, требования… Господи, сколько же денег потеряно, и на что! На это? Вздор. – Мистер Рейси поднялся, опираясь на трость, и устремил гневный взгляд на сына. – Признайся, Льюис. Ты ведь все проиграл в карты? Каталы и не таких облапошивали, я знаю; твой Рёскин, и Моррис, и Розистер просто зарабатывают на жизнь, дурача американских юнцов, путешествующих по Европе? Нет? Значит, женщина? Господь всемогущий, Льюис, – выдохнул мистер Рейси и двинулся к сыну, пошатываясь и вытянув трость. – Я не ханжа и, знаешь ли, теперь буду даже рад, если ты скажешь, что спустил все до последнего пенни на женщину, а не дал каким-то мошенникам провести себя как простака с этой пачкотней, больше похожей на рисунки из «Книги мучеников» Фокса, чем на подлинники Старых мастеров респектабельной галереи. Юность есть юность, я тоже был молод, мужчина должен через это пройти… просто признайся: это была женщина?
– Нет, сэр…
– Нет! – простонал мистер Рейси. – Значит, и вправду все на картины? Не говори больше ни слова. Домой, домой… – Напоследок он окинул комнату раздраженным взглядом. – Галерея Рейси! Куча скелетов в шутовских нарядах! Да на них же ни одной пышнотелой дамы! Знаешь, на что похожи твои Мадонны? Все до единой напоминают жалкую копию бедняжки Триши Кент. Будто ты нанял половину халтурщиков Европы, чтобы они писали ее портреты! Если бы я мог себе такое представить… Нет, сэр, я обойдусь без вашей руки, – прорычал мистер Рейси, с натугой волоча свое огромное тело через зал. На пороге он окинул сына последним испепеляющим взглядом. – И чтобы их купить, ты вышел за пределы бюджета?.. Нет, я поеду домой один.
Глава VII
Мистер Рейси скончался лишь спустя год, но весь Нью-Йорк был убежден, что его убили именно картины.
На следующий день после первого и последнего осмотра приобретений сына он вызвал адвоката и составил новое завещание, затем слег в постель с внезапно вернувшейся подагрой и слабел так быстро, что семья приняла «единственно правильное» решение: отложить прием по случаю открытия галереи, который осенью должна была устроить миссис Рейси. Это позволило близким обойти молчанием сами картины, однако за пределами дома они стали крайне популярной и богатой темой для пересудов.
Известно, что видели их, не считая самого мистера Рейси, только два человека. Первым стал мистер Дональдсон Кент, удостоенный этой чести, поскольку сам однажды бывал в Италии; вторым – мистер Риди (доверенное лицо мистера Рейси), который распаковывал картины. Мистер Риди в кругу родственников Рейси и старинных друзей семьи говаривал с искренним смирением:
– Если честно, я не особенно разбираюсь в картинах, разве что по размеру одну от другой могу отличить. Эти, на мой взгляд, невелики… мелковаты, я бы даже сказал.
По слухам, мистер Кент наедине с мистером Рейси высказывался с предельной откровенностью и заходил так далеко, что заявлял, будто никогда не видел в Италии картин, подобных тем, что привез Льюис; говорят, он даже сомневался, действительно ли они из этой страны. На публике тем не менее он занимал уклончивую позицию, принимаемую обществом за благоразумие, но на самом деле продиктованную природной робостью. Ни разу от него не сумели добиться ничего, кроме осторожного: «Сюжеты совершенно безобидны».
Поговаривали, что советоваться с Хаззардами мистер Рейси попросту не решился. Молодой Джон Хаззард только что привез Рафаэля; было бы слишком сложно избежать сравнений, нелестных, если не сказать «оскорбительных». Ни с ними, ни с кем-либо другим мистер Рейси больше никогда не обсуждал галерею. При оглашении завещания открылось, что все картины он оставил сыну. Остальное имущество было поделено между дочерьми. Большая часть семейного состояния принадлежала его супруге; однако было известно, что миссис Рейси получила от мужа кое-какие распоряжения, среди которых, как знать, мог быть и наказ зачахнуть и последовать за супругом спустя шесть месяцев вдовства. С тех пор как она упокоилась рядом с мистером Рейси на кладбище церкви Святой Троицы, согласно ее завещанию (составленному на той же неделе, что и завещание супруга, очевидно, под его диктовку), Льюису до конца жизни выплачивалось пять тысяч долларов в год. Остаток состояния, ставшего благодаря рачительности мистера Рейси одним из крупнейших в Нью-Йорке, был также разделен между дочерьми. Одна из сестер вскоре вышла замуж за Кента, вторая – за Хаззарда; последняя, Сара Энн (которую Льюис никогда особенно не любил), потом нередко изрекала:
– О нет. Никогда я не завидовала брату из-за этих чудаковатых художеств. У нас, знаете ли, есть Рафаэль.
Дом на углу Третьей авеню и Десятой улицы Льюис Рейси унаследовал от дальнего родственника, оставившего «классическое нью-йоркское завещание», согласно которому каждый наследник получал свою долю в зависимости от близости родства. Район не пользовался популярностью, а дом требовал ремонта; однако чета Рейси, после свадьбы жившая в уединении в Тарритауне, немедленно туда переехала.
Их прибытие не привлекло особого внимания. Через год после смерти отца Льюис женился на Триши Кент. Мистер и миссис Кент союз не одобрили, заявив, что их племянница достойна лучшего; однако, поскольку один из их сыновей все еще был холост и к тому же всегда проявлял живейшую симпатию к Триши, они в конце концов пришли к разумному выводу, что лучше согласиться на этот брак, чем позволить ей захомутать Билла.