Эдит Уортон – Старый Нью-Йорк (страница 10)

Льюис снова сухо улыбнулся.

– Она привыкла к унижениям, Кенты ее приучили.

Сара Энн залилась краской.

– И я должна терпеть, когда со мной говорят в таком тоне… что ж, я пришла с позволения мужа.

– Тебе нужно его позволение, чтобы навестить брата?

– Нет. Чтобы сделать предложение, ради которого я здесь.

Льюис посмотрел на нее с изумлением, и она побагровела еще сильнее, вплоть до кружевных оборок внутри атласного капора.

– Хочешь купить коллекцию? – спросил он насмешливо.

– Кажется, тебе доставляет удовольствие говорить нелепости. Впрочем, все лучше, чем этот омерзительный скандал вокруг нашей семьи. – Она вновь окинула беглым взглядом картины, а затем заявила: – Джон и я предлагаем удвоить содержание, назначенное тебе матерью, при условии, что ты… прекратишь. Раз и навсегда. Просто сними эту отвратительную вывеску.

Казалось, Льюис спокойно взвешивает сделанное ему предложение.

– Большое тебе спасибо, Сара Энн, – вымолвил он наконец. – Я тронут… да, тронут и… удивлен. Но, может быть, прежде чем я откажусь, ты примешь встречное предложение: осмотри картины. Уверен, ты все поймешь, когда увидишь их собственными глазами.

Миссис Хаззард поспешно отпрянула, и ореол величественности окончательно развеялся.

– Осмотреть картины? Спасибо, я прекрасно вижу их и отсюда. Кроме того, на роль судьи я не претендую.

– Что ж, в таком случае пойдем в детскую, – тихо заключил Льюис.

Сестра взглянула на него смущенно.

– Да-да, благодарю, – пробормотала Сара Энн, готовясь последовать за братом. – Значит, ты отказываешься… Льюис, прошу тебя, подумай хорошенько! Ты ведь сам сказал: у вас почти нет посетителей. Так почему бы тебе просто не закрыть это место?

– Потому что в любой день, в любой час порог может переступить человек, который все поймет.

Миссис Хаззард в отчаянии встряхнула перьями и молча пошла за хозяином дома.

– Мэри Аделин? – вскрикнула она, замерев на пороге детской.

Триши, как всегда, сидела с младенцем на руках у камина; с низкого кресла напротив поднялась леди, столь же богато наряженная, как и миссис Хаззард, однако носившая свои оборки и перья куда менее спесиво. Миссис Кент подбежала к Льюису и прижалась пухлой щечкой к его щеке, пока Триши приветствовала Сару Энн.

– Я и не подозревала, что ты здесь, Мэри Аделин, – пробормотала миссис Хаззард, явно не поделившаяся своим филантропическим прожектом с сестрой и теперь опасавшаяся, как бы этого не сделал их брат. – Я заехала на минутку взглянуть на этого милого маленького ангелочка…

И тетушка окутала изумленное дитя плотным одеялом шорохов и колыханий своего пышного наряда.

– Я так рада видеть тебя здесь, Сара Энн, – простодушно ответила Мэри Аделин.

– Ах, кабы не домашние хлопоты, я бы приехала и раньше! Надеюсь, Триши понимает, заботы о таком хозяйстве, как у меня…

– Ну конечно. К тому же в плохую погоду так трудно передвигаться по городу, – сочувственно подхватила Триши, но миссис Хаззард недоуменно приподняла бровь, точь-в-точь как делал отец.

– Неужели? С четверкой лошадей этого как-то не замечаешь… ах, чудесная, чудесная малышка!.. Мэри Аделин! – продолжала Сара Энн, обращаясь к сестре. – Буду рада предложить место в карете, если ты собираешься домой.

Однако и Мэри Аделин была замужней женщиной. Она подняла кроткую головку и сдержанно взглянула в глаза сестры.

– Благодарю. Мой собственный экипаж стоит у дверей, – холодно произнесла она, и озадаченная Сара Энн удалилась, держа под руку Льюиса. Правда, уже спустя мгновение старая привычка к покорности взяла верх над Мэри Аделин. На неизменно добродушном лице появилось выражение детской робости, и она поспешно подхватила свой плащ.

– Я поторопилась с выводами… Уверена, она не имела в виду ничего дурного! – воскликнула она, пробегая мимо брата, который как раз собирался подняться; с улыбкой проводив взглядом сестер, уезжающих в экипаже Хаззардов, он вернулся в детскую, где Триши еще баюкала дочь.

– Знаешь, зачем приезжала Сара Энн? – спросил он и в ответ на удивленный взгляд жены добавил: – Хотела купить мое согласие закрыть галерею!

Негодование Триши приняло именно ту форму, которой он ожидал. Крепче обняв малышку, она залилась глубоким воркующим смехом. Льюис вдруг ощутил странное нездоровое желание испытать преданность супруги.

– Предложила удвоить мое содержание, если только я соглашусь снять вывеску.

– Никто не притронется к вывеске! – вспыхнула Триши.

– Никто, кроме меня, – мрачно проронил ее муж.

– Ты?.. – Она обернулась и окинула его тревожным взглядом. – Льюис!..

– О, дорогая! Ведь они правы, это не может длиться вечно… – Он подошел к жене и обнял ее и ребенка. – Ты храбрее целой армии героев, но какой в этом прок? Расходы оказались значительнее, чем я ожидал, и я… я не могу заложить картины. Никто, слышишь, никто не посмеет к ним прикоснуться!

– Я знаю, знаю, – поспешно ответила она. – Именно поэтому приезжала Мэри Аделин.

– Мэри Аделин? – Кровь ударила Льюису в виски. – А она, черт возьми, откуда об этом узнала?

– От мистера Риди, я полагаю. Только не сердись! Твоя сестра – чистый ангел! Она не хочет, чтобы ты закрывал галерею, Льюис! Во всяком случае, пока ты сам веришь в картины. Они с Дональдом Кентом одолжат нам столько, сколько нужно, чтобы продержаться еще год. Вот что она приехала сказать.

Впервые с начала борьбы глаза Льюиса наполнились слезами. О, его верная Мэри Аделин! Он вдруг увидел ее крадущейся по дому в Хай-Пойнт с корзинкой объедков для бедной миссис Эдгар По, умиравшей от чахотки по соседству… Он разразился громким радостным смехом.

– О, моя милая, добрая Мэри Аделин! Как это великодушно с ее стороны – дать нам целый год… – Он прижался мокрой щекой к щеке жены и надолго умолк. – Ну, дорогая, тебе решать, примем ли мы их предложение.

Он отодвинулся на расстояние вытянутой руки и взглянул на нее вопросительно. Слабая улыбка Триши встретилась с его собственной и слилась с нею в единое целое.

– Конечно же, примем!

Глава IX

От семейства Рейси, бывшего столь влиятельным в Нью-Йорке сороковых годов, спустя полвека, во времена моего детства, осталось лишь одно имя. Как и многие другие потомки гордого маленького колониального общества, Рейси исчезли, забытые всеми, кроме нескольких старых леди, одного или двух специалистов по генеалогии да кладбищенского сторожа церкви Святой Троицы, хранившего записи об их могилах.

Конечно, кровь Рейси еще прослеживалась в нескольких близких им семьях: Кенты, Хаззарды, Косби и многие другие с гордостью говорили, что один из их предков подписывал Декларацию независимости, однако к судьбе его потомков они уже не проявляли интереса. Старые ньюйоркцы, так славно жившие, так вольно тратившие деньги, покинув свои обеденные столы и церковные скамьи, развеялись, как горстка пепла.

Мне довелось услышать это имя лишь потому, что его обладательница, единственный уцелевший осколок прежнего величия, была дальней родственницей моей матери. В дни, когда мать полагала, что я буду вести себя хорошо, поскольку назавтра мне обещано что-нибудь особенно приятное, она водила меня к своей тетушке.

Старая мисс Алетия жила в доме, известном мне как «дом дядюшки Эбенезера». Должно быть, в свое время он был великолепным образцом домашней архитектуры; теперь же его считали чудовищным, хоть и достойным уважения пережитком старины. Мисс Рейси, искалеченная ревматизмом, обыкновенно сидела наверху, в огромной холодной комнате, скудную обстановку которой составляли мозаичные столики, палисандровые этажерки да портреты бледных печальных людей в странных одеяниях. Крупная мрачная старуха в черном кружевном чепце была такой глухой, что сама казалась древней реликвией, Розеттским камнем, к которому утерян ключ. Даже для моей матери, воспитанной в обычаях этой исчезнувшей теперь фамилии и смутно понимавшей, кого мисс Рейси имела в виду, говоря о Саре Энн, Мэри Аделин и Дяде Докторе, общение с ней было тягостным и томительным. Мои детские выходки мать чаще поощряла, чем порицала.

Во время одного из таких визитов, вяло блуждая взглядом по комнате, я заметил среди скучных портретов трехцветный пастельный рисунок сидящей на траве темноглазой девочки с высоким лбом в клетчатом платьице и расшитых панталончиках. Потянув маму за рукав, я спросил, кто она, и мать ответила:

– А, это бедная маленькая Луиза Рейси, умершая от чахотки. Сколько она прожила, Алетия?

Чтобы донести этот простой вопрос до тетушки, потребовалось десять долгих нелегких минут. Когда мы наконец добились желаемого и мисс Рейси с видом загадочного неудовольствия обронила глубокомысленное «одиннадцать», мама была слишком измотана, чтобы продолжать расспросы. Она повернулась ко мне с одной из потаенных улыбок, понятных лишь нам двоим, и произнесла:

– Бедное дитя должно было унаследовать галерею Рейси.

Мальчишке моего возраста ее слова совершенно ни о чем не говорили, и я тогда не понял скрытого веселья матери.

Эта давнишняя, почти забытая сцена внезапно всплыла в моей памяти в прошлом году, когда в один из нечастых визитов в Нью-Йорк я отправился на ужин к старинному другу, банкиру Джону Селвину, и застыл в изумлении перед камином в его новой библиотеке.

– Ого! – только и смог вымолвить я, глядя на картину над очагом.