Эдит Уортон – Старый Нью-Йорк (страница 11)

Хозяин расправил плечи, сунул руки в карманы и принял вид благопристойной скромности, который в хорошем обществе принято напускать на себя, когда другие восхищаются твоим имуществом.

– Макрино д’Альба? Да-да… единственное, что мне удалось сцапать из коллекции Рейси.

– Единственное? Н-ну…

– О, ты просто не видел Мантенья, и Джотто, и Пьеро делла Франческа… Черт возьми, это была одна из прекраснейших картин Пьеро делла Франческа в мире – девушка в профиль с волосами в жемчужной сетке на фоне аквилегий; она вернулась в Европу – в Национальную галерею, я полагаю. А Карпаччо! Самый изящный маленький святой Георгий… уехал в Калифорнию… боже! – Он сел, тяжело вздохнув, словно голодающий, отвернувшийся от заставленного изысканными блюдами стола, и пробормотал будто бы в утешение самому себе: – Что ж, и эта покупка меня едва не разорила.

Я принялся перебирать в уме воспоминания в поисках ключа к загадочному явлению, названному им «коллекцией Рейси». Говорил мой друг таким тоном, который подразумевал, что упомянутые имена и картины знакомы каждому любителю искусства. И вдруг меня осенило.

– А это, часом, не картины бедной крошки Луизы? – спросил я, припомнив таинственную улыбку матери.

– Какой еще, к дьяволу, крошки Луизы? – Селвин недоуменно взглянул на меня и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Еще год назад они принадлежали той дуре, Нетте Косби… а она об этом даже не подозревала!

Мы уставились друг на друга вопросительно: Селвин был озадачен моей неосведомленностью, я же был поглощен попытками проследить генеалогию Нетты Косби. И преуспел.

– Нетта Косби… ты о Нетте Кент, вышедшей за Джима Косби?

– Ну да. Она дальняя родственница Рейси. Ей и достались картины.

– Ах, Нетта… я ведь мечтал жениться на ней, когда покинул Гарвард, – произнес я задумчиво, обращаясь скорее к самому себе.

– Ну, если бы твои мечты сбылись, ты получил бы в жены полнейшую идиотку. И лучшую в мире коллекцию раннего Возрождения в придачу.

– Лучшую в мире?

– Ты, видимо, еще не видел картин. Как долго ты жил в Японии? Четыре года? Тогда конечно. Нетта обнаружила их только прошлой зимой.

– То есть как – обнаружила?

– Вот так. На чердаке старой Алетии Рейси. Да ты ее помнишь – жила в той жуткой храмине на Десятой улице, когда мы были маленькими. Она ведь была родственницей твоей матери, да? В общем, старая дура прожила почти полвека с картинами ценою в пять миллионов над головой. Кажется, они лежали там с тех самых пор, как умер бедный молодой Рейси, который и собрал эти сокровища в Италии много лет назад. Мне не очень много известно об этой истории; я не особо силен в генеалогии, о Рейси и вовсе не знаю ничего, кроме того, что они состояли в родстве с половиной знатных семей города. А, ну и Рейси-билдинг, полагаю, названо в их честь. Вот только строили его не они.

Собравшись с мыслями, мой друг продолжил:

– Был один юноша… хотел бы я узнать о нем побольше. Все, что известно Нетте (точнее, все, что ее интересует): в молодости, сразу после окончания колледжа, примерно в сороковые годы, он отправился в Италию, где должен был по поручению отца купить несколько полотен Старых мастеров. Вместо этого молодой человек вернулся с потрясающей, совершенно невероятной коллекцией раннего итальянского Возрождения. Подумать только, ведь он был совсем мальчишкой!.. За покупку такого «хлама» старик просто-напросто лишил сына наследства, и оба, этот парень и его жена, в конце концов умерли много лет назад. Кажется, их так безжалостно осмеивали из-за картин, что они переселились в глубинку и жили там затворниками. Говорят, их странные призрачные портреты висели на стенах спальни мисс Алетии. Нетта показала мне один, когда я видел ее в последний раз: простенький рисунок ребенка, худосочной маленькой девочки с высоким лбом. Послушай, может быть, это и есть твоя крошка Луиза?

Я кивнул.

– В клетчатом платьице и вышитых панталончиках?

– По-моему, что-то в этом роде. Так или иначе, когда Луиза и ее родители умерли, картины достались мисс Рейси. Старая леди, очевидно, унаследовала их вместе с домом на Десятой улице в те времена, которых мы с тобой не можем помнить. Когда она умерла три или четыре года назад, родственники обнаружили, что она ни разу не поднималась на чердак взглянуть на картины.

– Ну и?

– Ну и она умерла, не оставив завещания, а ближайшей родственницей оказалась Нетта Кент-Косби. Имущество было не бог весть каким (по крайней мере, они так думали), а поскольку Косби всегда нуждались в деньгах, дом на Десятой было решено продать, и картины чуть было не ушли с молотка вместе с прочей обстановкой. Никто не предполагал, что они чего-то стоят, но аукционист предупредил, что если продавать все скопом: и картины, и ковры, и постельные принадлежности, и мебель, – цена существенно упадет. У Косби кое-где были голые стены, и они решили отреставрировать некоторые картины (около тридцати) и оставить себе. «В конце концов, – изрекла Нетта, – насколько я вижу сквозь слои пыли и паутины, они напоминают неплохие копии ранних итальянских вещей». Поскольку денег на мастера у нее не было, она решила привести картины в порядок самостоятельно, и однажды, как раз когда она, засучив рукава, колдовала над тем шедевром, что висит прямо перед тобой, в дверь позвонил тот, кто всегда звонит в таких случаях, – эксперт. В нашей истории им оказался молчаливый молодой человек, связанный с Лувром; он передал ей письмо из Парижа, она же пригласила его на один из своих дурацких званых ужинов. Когда о нем доложили, Нетте показалось забавным предстать перед гостем во всем великолепии своего занятия – у нее красивые руки, ты, должно быть, помнишь… Пройдя в столовую, молодой человек нашел хозяйку склонившейся над картиной с ведром горячей воды и мылом; схватив ее за руку с такой силой, что на ней остались синяки, эксперт возопил: «Господь всемогущий! Только не горячей водой!»

Мой друг откинулся назад со вздохом, в котором негодование смешалось с удовлетворением, и мы умолкли, глядя на великолепное «Поклонение» над камином.

– Вот так я и сумел ее купить. Без значительной части старого лака, зато со скидкой. К счастью для Нетты, это была первая картина, попавшаяся ей под руку. Остальные… у меня нет слов, мой друг, их нужно видеть. Подожди-ка, у меня где-то был каталог…

Он принялся суетливо искать каталог, а я спросил, памятуя, как чуть было не женился на Нетте:

– Хочешь сказать, она не оставила себе ни одной картины?

– Отчего же, оставила. В виде драгоценностей и «Роллс-Ройсов». А их новый дом на Пятой авеню? Чем не жемчужина раннего Возрождения? – закончил он, ухмыляясь. – Самое смешное во всей этой истории, что Джим как раз собирался развестись с Неттой, когда обнаружились эти картины.

– Бедная крошка Луиза, – вздохнул я.

Старая дева

(пятидесятые)

Часть I

Глава I

В старом Нью-Йорке пятидесятых бал правили несколько семейств, живших в простоте и достатке. Одним из них было семейство Ролстон.

Крепко сбитые англичане и чуть более тяжелые на подъем румяные голландцы, перемешавшись, создали общество преуспевающих рассудительных мотов. «Делай дело красиво» – был их девиз в благоразумном мире, зиждущемся на состояниях банкиров, торговцев колониальными товарами, кораблестроителей и судовых поставщиков. Эти сытые неповоротливые люди (которые казались европейцам желчными диспептиками лишь потому, что капризы климата избавили их от лишней плоти и туже натянули нервы) жили в благородном болоте, поверхность которого никогда не возмущали глупые драмы, время от времени бушевавшие в глубинах. Чувствительные души в те дни были подобны приглушенным сурдиной клавишам – Судьба играла на них беззвучно.

В этом замкнутом мирке, построенном из плотно подогнанных кирпичиков, Ролстоны и их ответвления занимали самый обширный сектор. Будучи представителями английского среднего класса, они приехали в колонии не умереть за идею, а жить ради материальных благ, даруемых банковским счетом. Результат превзошел ожидания, и успех отразился на их вере. Просвещенная Церковь Англии под умиротворяющим названием «Евангелистская церковь Соединенных Штатов Америки» избавилась от непристойных намеков в обряде венчания, деликатно проигнорировала грозный афанасьевский символ веры, заменила «Отче наш, что на небесах» на более уважительное «Отче наш, который на небесах» и теперь как раз соответствовала духу компромисса, на котором воздвигли себя Ролстоны. Всему роду было присуще безотчетное отвращение к новым религиям, равно как и к людям, не принадлежащим ни к одной из церквей. Формалисты до мозга костей, они являли собой тот консервативный элемент, что скрепляет новые общества, как морские растения – дно океана.

В сравнении с Ролстонами даже такие ретрограды, как Лоуэллы, Хэлси или Вандергрейвы, казались беззаботными, равнодушными к деньгам, почти безрассудными в своих желаниях и решениях. Старый Джон Фредерик Ролстон, почтенный основатель рода, ощутив разницу, подчеркнул ее в разговоре с сыном, Фредериком Джоном, в котором заметил некоторый интерес к неизведанному и не приносящему прибыли:

– Ты позволяешь Лэннингам, Дагонетам и Спендерам играть с огнем, а потом, прикрываясь твоим именем, гасить свои долги. В них бурлит дворянская кровь, у нас с ними ничего общего. Да они же вырождаются! Мужчины, я имею в виду. Как ты не видишь? Если желаешь, можешь позволить сыновьям жениться на ком-то из их девочек, они привлекательны и благонравны (хотя я бы предпочел им кого-то из Лоуэллов, Вандергрейвов и им подобных семей). Однако не позволяй моим внукам болтаться в компании этих типов по скачкам и игорным домам на юге, в Новом Орлеане и этом чертовом Спрингс. Только так ты защитишь семью от невзгод. Только так!