Эдит Уортон – Обычай страны (страница 2)
– Боже! Но откуда мама узнает, что сказать?
– Разумеется, она скажет то, что вы ей велите. А вы ей скажете, что желаете отобедать с миссис Фэйрфорд, – со смехом прибавила миссис Хини, кутаясь в пальто и наклоняясь за сумочкой.
– Значит, мне нужно написать ответ? – заволновалась миссис Спрэгг.
Миссис Хини задумалась.
– Полагаю, Ундина сама может написать от вашего имени, ведь миссис Фэйрфорд не знает вашего почерка.
Миссис Спрэгг испытала явное облегчение и, когда Ундина с запиской в руках упорхнула к себе в спальню, откинулась на спинку кресла и жалобно прошептала:
– О, не уходите сейчас, миссис Хини. Я весь день не видела ни одного человека и так и не придумала, о чем говорить с горничной-француженкой.
Миссис Хини взглянула на хозяйку с добродушным сочувствием. Она прекрасно понимала, что только она привносит радость в жизнь миссис Спрэгг. С тех пор как года два назад Спрэгги перебрались из Апекс-сити в Нью-Йорк, они практически не обзавелись никакими связями в новой среде. Четыре месяца назад, когда доктор миссис Спрэгг пригласил миссис Хини для оказания профессиональных услуг своей пациентке, он думал не столько о ее телесных недугах, сколько о душевных. Миссис Хини и раньше сталкивалась с похожими «ситуациями»: ей были знакомы беспомощные состоятельные семьи, затерянные в одинокой роскоши шикарного вестсайдского отеля, в которых отец был вынужден искать подобие общества в отельном баре, а мать, лишенная даже такой возможности, заболевала от скуки и бездействия. В юности бедняжка миссис Спрэгг сама занималась стиркой, но поскольку возросшее состояние сделало это занятие недостойным, она погрузилась в относительную инертность, в которой дамы Апекс-сити видели одну из прерогатив богатства. Однако в Апексе она состояла в общественном клубе и, пока они не переехали в Мили-Хаус, была занята беспрерывной борьбой с домашними заботами. Нью-Йорк же не предлагал дамам никакой достойной деятельности. Таким образом, она вела жизнь опосредованно с помощью миссис Хини, а та умела разминать не только мышцы, но и воображение. Именно миссис Хини скрашивала одиночество долгих, призрачных дней живыми историями о Ван Дегенах, Дрисколлах, Чонси Эллингах и прочих сливках общества, за мельчайшими деталями жизни которых миссис Спрэгг с Ундиной в Апексе следили издалека посредством газет, но которые теперь, когда мать и дочь от Олимпа отделяли лишь просторы Центрального парка, казались еще более далекими и недостижимыми.
Личных амбиций у миссис Спрэгг не было – все ее мысли были заняты исключительно дочерью, – но она страстно желала, чтобы Ундина получила все, что ее душе угодно, и порой грезила, что миссис Хини, с такой фамильярностью переступавшая священные пороги, когда-нибудь и для Ундины добудет входной билет.
– Что ж, если хотите, я чуть-чуть задержусь. Давайте-ка поухаживаю за вашими ноготками, пока мы беседуем? Так будет уютнее, – предложила массажистка и, взяв сумку, начала выставлять на блестящую черную столешницу флаконы и полировальные приспособления.
Миссис Спрэгг охотно сняла кольца с маленьких, покрытых пятнами рук. Доверив себя заботам миссис Хини, она успокоилась и, хотя знала, что подобное внимание обойдется ей в три доллара, была уверена, что Абнер возражать не станет. С момента их скоропалительного отъезда из Апекс-сити ей было ясно, что Абнер твердо решил не возражать и любой ценой «осуществить» нью-йоркскую авантюру. Цена, скорее всего, будет значительной. Они прожили в Нью-Йорке два года без какой-либо выгоды для дочери, а ведь переехали сюда именно за этим. Если в то время и существовали какие-нибудь иные, более важные причины для переезда, ни миссис Спрэгг, ни ее муж никогда не упоминали о них – даже в золоченом одиночестве своей спальни в отеле «Стенториан»; эта тема была столь плотно окутана тишиной, что миссис Спрэгг позабыла о ее существовании. Она и правда верила, что они покинули Апекс, потому что, как утверждал Абнер, Ундине там тесно.
Пока что Нью-Йорк был для бедняжки слишком велик. Его равнодушные толпы не обращали на нее никакого внимания, и мать дрожала от ужаса при мысли, что однажды она это осознает. Со своей стороны, миссис Спрэгг, обладавшая безграничным терпением, ничего не имела против долгого ожидания, однако недавно стала замечать, что Ундина начинает тревожиться, а более всего они с мужем опасались нервозности дочери. В следующие свои слова миссис Спрэгг неосознанно вложила материнское беспокойство.
– Очень надеюсь, она теперь утешится, – пробормотала она и, когда ее рука утонула в широкой ладони миссис Хини, сама почувствовала себя спокойнее.
– Кто? Ундина?
– Да. Она так надеялась, что этот мистер Поппл нанесет нам визит. Судя по тому, как он вел себя вчера, она полагала, он непременно заглянет сегодня утром. Бедняжка, она так одинока. Я ее понимаю.
– О, заглянет, конечно! В Нью-Йорке все происходит не так быстро, – сказала миссис Хини, весело орудуя полировальным инструментом.
Миссис Спрэгг вновь вздохнула.
– Наверное… Говорят, в Нью-Йорке вечно торопятся, но что-то они не спешат знакомиться с нами.
Миссис Хини подалась назад, оценивая плоды своего труда.
– Подождите, миссис Спрэгг, подождите. Из-за спешки иногда приходится пороть весь шов.
– Ах, это так… это
– Конечно, так. А к Нью-Йорку это подходит больше, чем к какому-либо другому месту. Неподходящее общество – точно липкая бумага от мух: попадете в него, и сколько ни вырывайся, сбежать уже не сумеете.
Мать Ундины снова беспомощно вздохнула.
– Хотела бы я, чтобы
– Ах, у Ундины все хорошо. Такая девушка может позволить себе подождать. А если молодой Марвелл действительно находит ее обворожительной, весь город вскоре будет у ее ног.
Эта утешительная мысль позволила миссис Спрэгг полностью отдаться во власть миссис Хини, чьи благодеяния растянулись на чудесный, полный откровений час; когда же она наконец распрощалась с массажисткой и принялась возвращать на пальцы кольца, дверь открылась и появился ее супруг.
Мистер Спрэгг вошел бесшумно, положил цилиндр на столик и бросил пальто на одно из позолоченных кресел. Это был довольно высокий, сутуловатый мужчина с седой бородой и рыхлым телом человека, ведущего сидячий образ жизни, склонного к полноте, от которой его спасало лишь расстройство пищеварения; над настороженными серыми глазами с припухшими нижними веками взлетали такие же прямые черные брови, как у дочери. Поредевшие волосы отросли не по моде и касались ворота пальто, а на груди, поперек мятого черного жилета, висел на тяжелой золотой цепи знак масонов.
Он замер посреди комнаты, окидывая изукрашенную позолотой бездну медленным пытливым взглядом, и мягко сказал:
– Ну что, матушка?
Миссис Спрэгг не стала вставать, но задержала на нем полный нежности взгляд.
– Ундину пригласили на обед, и миссис Хини говорит, это одно из первейших семейств. Сестра одного из джентльменов, с которым ее вчера познакомила Мэйбл Липском.
В ее голосе слышался легкий намек на триумф, ведь именно благодаря их с Ундиной настойчивости мистер Спрэгг вынужден был отказаться от купленного им дома на Вест-Энд-авеню и перебраться с семьей в «Стенториан». Ундина с самого начала пришла к выводу, что нечего надеяться на успех, пока они «держат дом», – все знакомые ей светские люди либо арендовали жилье, либо жили в отелях. Миссис Спрэгг легко было склонить к такому мнению, но мистер Спрэгг упрямился, то ли не желая продавать дом, то ли не имея возможности как можно выгоднее сдать его. Некоторое время после переезда казалось, что он был прав; в отеле сделать первые шаги в обществе будет не проще, чем в собственном доме. Именно поэтому миссис Спрэгг горела желанием дать ему понять, что своим первым приглашением Ундина обязана знакомству, состоявшемуся под крышей «Стенториана».
– Вот видишь, мы правильно поступили, переехав сюда, Абнер, – добавила она, и он рассеянно согласился:
– Похоже, вы обе всегда умудряетесь оказаться правы.
Однако лицо его оставалось серьезным, без тени улыбки, и, вместо того чтобы, как обычно перед обедом, сесть и закурить сигару, он два-три раза бесцельно прошелся по комнате, а затем остановился перед женой.
– В чем дело? Что-то не так в городе? – спросила та.
В ее глазах отразилась его тревога.
Миссис Спрэгг имела лишь самое элементарное представление о том, что происходило «в городе», но лицо мужа служило индикатором, по которому она привыкла определять, стоит ли продолжать идти напролом или же лучше помолчать и выждать, пока не пройдет приближающаяся буря.
Он покачал головой.
– Н-нет. Ничего такого, с чем я не смог бы справиться, если вы с Ундиной не станете терять головы. – Он помолчал и посмотрел на дверь в комнату дочери. – Где она? Ушла?
– Наверное, у себя, разбирает гардероб с той горничной-француженкой. Не знаю, есть ли у нее что-нибудь подходящее для этого обеда, – робко прошептала миссис Спрэгг.
Наконец мистер Спрэгг улыбнулся.
– Что ж… думаю, найдется, – предсказал он.
Он вновь бросил взгляд на дверь комнаты дочери, как будто желая убедиться, что она закрыта; затем, подойдя ближе к супруге, добавил приглушенным голосом: