Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 64)
– Ваша карета здесь? – спросил он, и тут же миссис Вандерлиден, гордо кутаясь в соболя, сказала мягко: «Мы отвезем домой милую Эллен».
Сердце Арчера екнуло, а мадам Оленска, одной рукой сжимая веер и одновременно запахивая манто, протянула ему другую руку.
– До свидания, – сказала она.
– До свидания, я скоро увижу вас в Париже, – сказал или, как ему показалось, почти прокричал он.
– О, – пробормотала она, – если б вы с Мэй могли приехать!..
Мистер Вандерлиден, выступив вперед, предложил ей руку, и Арчер повернулся к миссис Вандерлиден. На мгновение в волнистом сумраке вместительного ландо он различил неясный овал лица, яркий блеск глаз – и она исчезла.
Поднимаясь по ступенькам крыльца, он столкнулся со спускавшимися Лоренсом Лефертсом и его женой. Ухватив за рукав Арчера, Лефертс оттащил его немного в сторону, давая жене возможность пройти вперед.
– Слушай, старик, ничего, если будет считаться, что я завтра вечером обедаю с тобой в клубе, а? Не возражаешь? Вот спасибо, дружище! Спокойной ночи!
– Но ведь
Арчер досадливо вздрогнул. Как только отъехал последний экипаж, он поднялся в библиотеку, укрывшись там в надежде, что жена, которая находилась еще внизу, отправится прямо к себе в спальню. Но вот она – стоит на пороге, бледная, осунувшаяся, но лучащаяся искусственной энергией человека, превозмогшего усталость.
– Можно я войду и мы обсудим, как все было?
– Конечно, если хочешь. Но ты, наверно, только и мечтаешь, чтоб поскорее спать лечь.
– Нет, спать мне не хочется. Лучше я посижу с тобой немножко.
– Прекрасно, – сказал он, придвигая к огню ее кресло.
Она опустилась в кресло, он тоже сел, но долгое время оба не говорили ни слова. Наконец Арчер резко прервал молчание:
– Если ты не устала и хочешь поговорить, я должен тебе кое-что сказать. Я пытался это сказать тебе накануне, но…
Она кинула на него быстрый взгляд:
– Да, милый. Это касается тебя?
– Да, касается меня. Ты вот говоришь, что не устала. А я устал. Ужасно устал!
И она мгновенно превратилась в воплощение нежнейшей заботливости:
– О, я замечала, что это нарастает, Ньюленд! Ты так перерабатываешь…
– Может быть, дело в этом. Так или иначе, мне хочется перемены.
– Перемены? Ты хочешь бросить юриспруденцию?
– Уехать. Мгновенно все изменить. Отправиться в долгое путешествие. Куда-нибудь, подальше от всего этого…
Он замолчал, почувствовал, что ему не удался спокойный и ровный тон человека, мечтающего о перемене, но слишком усталого для того, чтобы радостно ринуться ей навстречу. «Говори, как говорил бы он», – промелькнуло в голове, но беспокойство, вибрируя в нем, гнало вперед
– Подальше от всего этого, – повторил он.
– Подальше? А куда, к примеру? – спросила она.
– Ну, не знаю… В Индию… или Японию.
Она встала, и он, сидевший опустив голову, опершись подбородком о сомкнутые кисти рук, почувствовал над собой теплое, ароматное веяние.
– Так далеко? Боюсь, что это невозможно, милый… – сказала она дрожащим голосом. – Если только ты бы взял меня с собой… – И затем, так как он молчал, она продолжила голосом таким чистым и ровным, что каждый слог, подобно маленькому молоточку, легким стуком ударял ему в голову:
– Но это если доктора мне разрешат, а они, боюсь, будут против. Потому что, видишь ли, Ньюленд, сегодня утром я окончательно уверилась в том, что моя давняя мечта, то, на что я так надеялась, наконец-то…
Он взглянул на нее безумными глазами, и она, зардевшись и чуть не плача от смущения, опустилась на пол и спрятала лицо у него в коленях.
– О, моя дорогая, – пробормотал он, прижимая ее к себе и похолодевшей рукой гладя ее волосы.
Последовала долгая пауза, тишину которой пронзали лишь раскаты дьявольского хохота, которые он слышал внутри себя.
– Ты не догадывался?
– Нет… то есть да… то есть я, конечно, надеялся…
Секунду они глядели друг на друга, опять погрузившись в молчание. Потом он отвел взгляд и спросил отрывисто:
– Ты еще кому-нибудь сказала?
– Только маме и твоей матери.
Помолчав, она торопливо, покраснев до корней волос, добавила:
– И еще… еще Эллен. Помнишь, я говорила тебе, какой хороший разговор у нас с ней был однажды и как мила она была со мной.
– А-а, – протянул Арчер, и сердце его упало.
Он почувствовал на себе внимательный, пристальный взгляд жены.
– Тебе
– Обидно? Почему? – Последним усилием он постарался собраться и успокоиться. – Но разговор ваш был две недели назад, правда же? По-моему, ты сказала, что не была уверена до сегодняшнего дня.
Румянец ее стал еще гуще, но она выдержала его взгляд.
– Да, тогда я уверена еще не была, но ей я сказала, что уверена. И видишь, я оказалась права! – воскликнула она, и синие глаза ее блеснули влажно и победно.
Глава 34
Ньюленд Арчер сидел за письменным столом в своей библиотеке на Восточной Тридцать девятой стрит.
Он только что вернулся с большого официального приема в честь открытия новых залов музея Метрополитен, и зрелище величественных помещений, наполненных сокровищами искусств всех времен и народов и толп нарядно одетых людей, бродящих между этими несметными сокровищами, так продуманно расположенными, научно описанными и каталогизированными, неожиданно привело в движение порядком заржавевшую пружину его памяти.
«О, раньше тут была выставлена часть коллекции Сеснолы», – услышал он обрывок разговора, и мгновенно исчезло все вокруг, и вновь он сидел один на жестком кожаном диване, полукругом окаймлявшем радиатор, глядя, как легкая изящная фигура в длинном манто из тюленьего меха удаляется, исчезая в проходе между убогими витринами с дурно подобранными экспонатами старого музея.
Это видение пробудило в нем целый сонм ассоциаций, и сейчас он сидел, разглядывал как бы заново, новыми глазами библиотеку, бывшую вот уже более тридцати лет местом его одиноких размышлений и всех семейных общений и бесед.
В этой комнате происходило большинство важнейших событий его жизни. Здесь почти двадцать шесть лет назад жена сообщила ему, краснея и с такими околичностями, которые у современных молодых женщин вызвали бы улыбку, о том, что она ждет ребенка; и здесь их старшего сына Далласа, слишком слабенького, чтоб на самом пике зимних холодов везти его в церковь, крестил их старый друг, епископ Нью-йоркский, щедрый, красноречивый, великолепный, незаменимый епископ, с давних пор ставший гордостью и украшением своей епархии. Здесь Даллас впервые проковылял через всю комнату с криком «папа!», а Мэй с няней в это время смеялись за дверью; здесь их второй ребенок, Мэри (так похожая на мать), объявила о своей помолвке с самым скучным, но и самым надежным из многочисленных сыновей Реджи Чиверса, и здесь Арчер поцеловал ее сквозь ее подвенечную вуаль перед тем, как им спуститься к машине, которой предстояло доставить их к церкви Милосердия Господнего, ибо в мире, основы которого пошатнулись, церковь Милосердия Господнего стояла прочно и незыблемо.
Именно в библиотеке он и Мэй всегда вели беседы относительно будущности детей – о занятиях Далласа и его младшего брата Билла, о неистребимом равнодушии Мэри к традиционным женским искусствам и страсти, которую она питала к спорту и филантропии, о смутном влечении Далласа к «искусству», приведшего в конце концов мятущегося и любознательного юношу в бюро многообещающего нью-йоркского архитектора.
Современные молодые люди стараются держаться подальше и от юриспруденции, и от бизнеса и выбирают для себя занятия совершенно иные. Если их не увлекают ни политика, ни идеи муниципального реформирования, есть шансы, что они займутся археологическими раскопками в Центральной Америке, либо станут разбивать сады и парки, проектировать и строить здания; живо интересуясь дореволюционной архитектурой своей родной страны и неплохо разбираясь в ней, они изучают георгианскую архитектуру и перенимают ее опыт, применяя его в современных условиях, при этом их раздражает бессмысленное употребление термина «колониальный». В наши дни «колониальными домами» владеют разве что разбогатевшие лавочники в пригородах.
Но самым главным – порою Арчер считал это самым главным – был один разговор в этой библиотеке, когда губернатор Нью-Йорка [54], по пути из Олбани обедавший и проведший ночь у него в доме, повернувшись к хозяину и стукнув кулаком по столу так, что дрогнули очки у него на носу, воскликнул: «К черту профессиональных политиков! Страна нуждается в таких людях, как вы, Арчер! Если кто-то и сможет когда-нибудь расчистить наши авгиевы конюшни, то это будут люди, подобные вам!»
«Люди, подобные вам» – какой же гордостью засветился Арчер от такой хвалы! С какой готовностью ринулся он на зов! Слова губернатора были отзвуком еще ранее сказанных Недом Уинсетом, когда тот призывал засучить рукава и окунуться в дерьмо, но повторенный человеком, который сам стал примером «разгребателя грязи», лозунг этот был вдвойне действенен, и не откликнуться на него было невозможно.
Оглядываясь теперь назад, Арчер не был так уж уверен, что страна и вправду нуждается в подобных ему людях, по крайней мере, в той активной работе, к которой призывал Теодор Рузвельт. По правде говоря, Арчер имел основания считать ровно противоположное, потому что, пробыв год членом Законодательного собрания штата, на следующий год он не был туда избран и с облегчением вернулся к муниципальной работе, впоследствии перейдя к написанию, от случая к случаю, статей для одного из радикальных еженедельников, пытавшихся вывести граждан из состояния апатии. Словом, оглядываясь назад, особо гордиться было нечем. Но если вспомнить, к чему сводились устремления молодых людей его времени и круга, вспомнить узость их интересов, сосредоточенных лишь на деньгах, спорте и светском общении, то даже его маленький вклад в создание современного общественного устройства обретал значимость, как значим каждый кирпич в прочно сложенной стене. Да, да, в общественной жизни он достиг немногого, он всегда был скорее созерцателем и дилетантом, но он видел перед собой высокие примеры, восторгался великими деяниями и был удостоен дружбы одного из великих, что давало ему силы и рождало гордость.