Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 66)
С ее смертью, случившейся двумя годами ранее, причины продолжать жить по заведенному порядку у него не было. Его дети всячески подталкивали его к путешествиям. Мэри Чиверс уверенно заявляла, что ему будет полезно побыть за границей и «посмотреть галереи». Казавшаяся ей непостижимой природа этого лечения еще больше убеждала ее в его эффективности. Но Арчера удерживала привычка, удерживали воспоминания и внезапные приступы страха перед всем новым.
Теперь, обозревая свое прошлое, он видел всю глубину колеи, по которой катилась его жизнь. Самое неприятное в исполнении долга – это то, что это отнимает у человека способность делать что-либо иное. По крайней мере, так считали мужчины его поколения. Четкие разграничения правильного и неправильного, честного и бесчестного, достойного уважения и его недостойного не оставляли места непредвиденному. Но бывают моменты, когда воображение, так легко подчиняющееся повседневной рутине, внезапно оживает, и человек, воспарив над обыденностью, оглядывает повороты, извивы и сложные петли на пути своей судьбы. Арчер думал, думал и только удивлялся. Куда делся маленький тесный мирок, в котором он вырос, чьи правила и установления так теснили его и сковывали? Он помнил язвительное пророчество, высказанное много лет назад бедным Лоренсом Лефертсом как раз в этой комнате: «Если так пойдет… то наши дети еще будут… жениться на бофортовских выродках!»
Именно это и готовится сделать старший сын Арчера, его гордость и сокровище, и никто не удивляется, не осуждает. Даже Джейни, тетка мальчика, все еще выглядящая точь-в-точь как в дни своей стародевичьей юности, достав материнские изумруды и мелкие жемчужины из их ватного гнезда, привезла их самолично и отдала трясущимися руками в подарок будущей невесте, и Фанни Бофорт вместо того, чтоб гримаской выразить разочарование тем, что это не «комплект» от парижского ювелира, радостно ахнула, восхитившись старомодной красотой украшений, и возгласила: «В них я буду чувствовать себя настоящей миниатюрой Изабей!» [56]
Фанни Бофорт, появившаяся в Нью-Йорке восемнадцатилетней после смерти обоих родителей, покорила этот город почти так же, как тридцатью годами ранее это сделала мадам Оленска, с той только разницей, что тут не было ни настороженности, ни опаски, а только радость и безоговорочное приятие. Хорошенькая, забавная в общении, искушенная во всех дамских искусствах – чего ж еще вам надо? Никто вокруг не был ограничен и узколоб настолько, чтобы копаться в прошлом ее отца или в истории собственного ее появления на свет и, выгребая какие-то полузабытые факты, ставить их потом ей в вину. Лишь те, кто постарше, помнили такой темный малоприятный эпизод в деловой жизни Нью-Йорка, как разорение Бофорта, или то, что после смерти жены он тихо и мирно сочетался браком с пресловутой Фанни Ринг, а затем покинул страну вместе с новой женой и унаследовавшей красоту матери маленькой дочкой. Ходили слухи, что он в Константинополе, потом якобы он перебрался в Россию, а лет через десять, как говорили, самым роскошным образом принимал каких-то заезжих американцев у себя в Буэнос-Айресе, где представлял крупное страховое агентство. Там же на пике процветания он и жена его скончались, а их осиротевшая дочь очутилась в Нью-Йорке под присмотром свойственницы Мэй Арчер миссис Джек Уэлланд, чей муж был назначен девушке в опекуны. Назначение это связало девушку и детей Ньюленда Арчера узами почти родственными, и объявление о помолвке Далласа никого не удивило.
Ничто иное не могло бы с такой ясностью и так мило показать длину пути, который к тому времени успел проделать меняющийся мир. Люди теперь слишком заняты – реформами, преобразованиями, «движениями», поклонением кумирам, своими прихотями и легкомысленными пустяками, чтобы проявлять сколько-нибудь заметный интерес к тем, кто рядом. Да и что может значить чье-то прошлое в гигантском калейдоскопе крохотных социальных частиц, кружащихся на одной плоскости?
Обозревая из окна отеля впечатляющую панораму веселых парижских улиц, Ньюленд Арчер чувствовал, как смятенно и по-юношески бурно бьется его сердце.
Давно уже сердце не билось так – оно то падало вниз, то подпрыгивало, подступая к самому горлу, распирая жилет, чтобы через секунду вновь замереть, оставив его с ощущением пустоты в груди и горячей испариной на висках. Он думал, испытывает ли нечто подобное его сын в присутствии мисс Фанни Бофорт, и решил, что нет, не испытывает. «Сердце его, конечно, бьется исправно, но в другом ритме», – размышлял он, вспоминая, как невозмутимо, с какой-то даже холодноватой сдержанностью объявил сын о своей помолвке, считая само собой разумеющимся ее полное одобрение семьей.
«Разница в том и состоит, что современные молодые люди считают само собой разумеющимся, что все их желания непременно подлежат исполнению, мы же, за крайне редким исключением, считали само собой разумеющимся, что это вовсе не так. Интересно только одно: если ты так уверен, что желание твое исполнится, будет ли сердце так же бешено колотиться от одного только предчувствия этого долгожданного момента?»
В Париж они приехали накануне, и теперь, сидя у открытого окна, Арчер не мог оторвать глаз от вида Вандомской площади, раскинувшейся во всю ширь в серебристом сиянии под лучами весеннего солнца. Одним из условий – а точнее, почти единственным условием, которое он оговорил себе, согласившись на заграничный вояж с Далласом, – было требование не заставлять его по приезде в Париж жить там в каком-нибудь из новомодных «дворцов».
«О, ладно! Разумеется, – великодушно согласился Даллас. – Пусть это будет забавная старозаветная развалюха – скажем, к примеру, «Бристоль».
Услышав такое, отец опешил: как? Место, издавна облюбованное королями и императорами, стало теперь синонимом убожества, гостиницей, где останавливаются лишь чудаки, жаждущие неудобств в сочетании с остатками местного колорита?!
В первые годы, когда он, еще полный смятения, нетерпеливо рвался куда-то, он рисовал себе сцену своего возвращения в Париж, но потом себя на фоне Парижа он стал видеть не столь четко, и город этот постепенно начал представляться ему лишь антуражем, в котором протекает жизнь мадам Оленска. Вечерами, в библиотеке, когда домашние уже легли, он вызывал в воображении сияющую картину весеннего Парижа: цветенье каштанов на бульварах, цветы и статуи в городских парках, на тележках благоухает сирень цветочниц, река катит свои воды под знаменитыми мостами – жизнь, насыщенная искусством, научными занятиями, полная радостью так, что, кажется, жилы готовы лопнуть и разорваться сердце. И вот Париж перед ним во всем своем блеске, а он глядит на него и ощущает себя робким, старомодным, никчемным, лишь серой тенью того великолепного бесшабашного парня, которым он когда-то хотел себя видеть.
Рука Далласа приветственно опустилась на его плечо:
– Привет, пап! Ничего себе видок, а?
Они постояли молча, глядя в окно, после чего молодой человек сказал:
– Кстати, могу тебе сообщить: графиня Оленска ждет нас обоих у себя в полшестого.
Сказано это было так небрежно, будто речь шла о чем-то повседневном, вроде времени отправления поезда, на котором они на следующий день собирались ехать во Флоренцию. Арчер посмотрел на Далласа, и ему показалось, что в веселом взгляде сына мелькнул коварный огонек, точь-в-точь, как у его прабабки Мингот.
– Ой, разве я не говорил тебе, – продолжал Даллас, – что Фанни взяла с меня обещание, когда я буду в Париже, сделать три дела? Первое – добыть ноты последних произведений Дебюсси, второе – посетить Гран-Гиньоль [57] и третье – повидаться с мадам Оленска.
Знаешь, когда мистер Бофорт однажды на Успение отправил Фанни из Буэнос-Айреса в Париж, где у нее совсем не было друзей, мадам Оленска оказала ей такое внимание, так с ней возилась – гуляла с ней по Парижу, показывала город. По-моему, она была дружна с первой миссис Бофорт, а к тому же она ведь тоже наша родственница. Вот я и позвонил ей сегодня утром, еще до ухода из гостиницы, и сказал, что мы с тобой здесь на два дня и хотели бы ее видеть.
Арчер вытаращил глаза на сына:
– Ты ей сказал, что я здесь?
– Конечно. Почему же не сказать? – Брови Далласа капризно взметнулись. Затем, не дождавшись ответа, он подсунул руку отцу под локоть и доверительным жестом сжал ему предплечье: – Слушай, пап, как она тогда выглядела?
Под пристальным взглядом сына Арчер чувствовал, что краснеет.
– Ну брось! Выкладывай! Вы же так с ней дружили, правда же? Что, она была жутко хорошенькая, да?
– Хорошенькая? Она отличалась от всех. Она была другая, особенная.
– А-а, вот оно что! Это ж самое главное, верно? Входит женщина, и сразу ясно:
Слегка отпрянув, отец высвободил руку.
– Фанни? Ну конечно, дорогой мой мальчик… Надеюсь, что так оно и есть… Только я не вижу…
– К чертям, папа! Не строй из себя неандертальца! Была она… в свое время твоей Фанни?
Даллас принадлежал к новому поколению – и телесно, и духовно, все в нем было исключительно современно. И хоть он и являлся первенцем Ньюленда и Мэй Арчер, воспитать в нем даже зачатки осмотрительности и такта оказалось совершенно невозможно. Любые попытки призвать его к благоразумию он воспринимал в штыки. «Какой смысл из всего делать тайну? Так только разжигаешь в людях любопытство и желание эту тайну разнюхать!» Но сейчас, глядя в глаза сыну, Арчер видел, что под маской добродушной иронии в глазах этих таится сыновняя любовь.