Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 48)
Даже в сумбуре новых открытий Арчер не забыл ни своего тогдашнего негодования, ни того факта, что с тех пор жена в разговорах с ним никогда не упоминала мадам Оленска. Ее небрежное замечание, несомненно, было соломинкой, поднятой, чтобы проверить, куда дует ветер; результат был доложен семье, после чего Арчер был молча исключен из числа советчиков. Его восхищала семейная дисциплина, заставившая Мэй подчиниться такому решению. Однако он знал, что, будь оно принято вопреки ее совести, она бы воспротивилась, а значит, она, возможно, и разделяет общее мнение семьи, что для мадам Оленска лучше было бы оставаться несчастной женой, нежели разведенной, и было бы бесполезно обсуждать это с Ньюлендом, который, как это ни странно, видимо, не готов принимать как должное вещи самые основные и неоспоримые.
Арчер поднял взгляд и встретил встревоженный взгляд гостя.
– Неужели вы не знаете, мсье, возможно ли такое, чтоб вы этого не знали, что семья начала подвергать сомнению даже свое право советовать графине отказаться от последних предложений графа?
– Предложений, которые привезли вы?
– Предложений, которые привез я.
Арчер уже готов был воскликнуть, что знает он чего-то или не знает вовсе, не касается мсье Ривьера, но что-то во взгляде гостя, его смиренное и в то же время храброе упорство заставило его отвергнуть подобную реакцию, и на вопрос мсье Ривьера он ответил вопросом:
– Зачем вы говорите со мной обо всем этом?
Ответа ждать не пришлось:
– Чтобы просить вас, мсье, умолять вас изо всех моих сил – не дать ей вернуться. О, не разрешайте ей этого! – воскликнул мсье Ривьер.
Арчер глядел на него с растущим изумлением. Ошибки быть не могло: мучительная тревога молодого человека, как и его решимость, были совершенно искренни: видимо, готовый к абсолютному поражению, он все-таки решил высказаться. Арчер молчал, прикидывая, что сказать.
– Могу я спросить вас, – наконец произнес он, – этой точки зрения вы придерживались и когда говорили с графиней Оленска?
Мсье Ривьер покраснел, но глаз не опустил:
– Нет, мсье. Свою миссию я выполнил честно. Я и вправду верил, по причинам, которыми не стоит вас беспокоить, что для мадам Оленска будет лучше исправить ситуацию, вернуть себе состояние и тот вес в обществе, который обеспечивает ей положение ее мужа.
– Так я и полагал, думай вы иначе, вы бы не взялись за эту миссию.
– Я не должен был соглашаться на нее.
– Но тогда… – Арчер опять замолчал, и их взгляды вновь встретились в долгом и внимательном созерцании друг друга.
– Ах, мсье, после того, как я увидел ее, как выслушал, я понял, что здесь ей лучше.
– Поняли?
– Мсье, я выполнил поручение как положено! Я передал доводы князя, рассказал о его предложениях без каких-либо собственных комментариев. Графиня была так добра, что терпеливо все это выслушала и даже благосклонно согласилась встретиться со мною дважды. Она обдумала и взвесила без всякого пристрастия все, что я имел ей сообщить. Но в ходе двух наших бесед я переменил свое мнение и стал видеть вещи иначе.
– Могу я поинтересоваться, чем вызвана была такая перемена?
– Всего лишь переменой в
– Переменой в ней? Значит, вы знали ее раньше?
Молодой человек вновь залился краской.
– Я постоянно видел ее в доме ее мужа. Я знал графиню много лет. Согласитесь, что он не стал бы посылать с таким поручением человека незнакомого.
Взгляд Арчера, блуждая по голым стенам конторы, остановился на висевшем там календарном листе, увенчанном изображением грубого, морщинистого лица президента США. Что разговор такого рода мог вестись на территории в миллионы квадратных миль, подвластной воле этого человека, казалось диким и недоступным даже воображению.
– Переменой в ней… какого рода переменой?
– Ах, мсье, если б я мог это объяснить! – Мсье Ривьер сделал паузу: – Ну вот, пожалуйста, мое открытие, то, что раньше мне не приходило в голову: что она американка. И что американцам, таким, как
Арчер вновь взглянул на портрет президента, а потом, опустив взгляд вниз, стал разглядывать стол с разбросанными по нему бумагами. Секунду-другую он не знал, что сказать. Во время этой паузы он услышал звук отодвигаемого стула и понял, что мсье Ривьер встал.
Вновь подняв взгляд, он увидел, что гость взволнован не меньше его.
– Спасибо, – коротко и просто сказал ему Арчер.
– Не за что благодарить меня, мсье, скорее я… – Мсье Ривьер оборвал фразу, словно и сама речь давалась ему нелегко. – Но единственное, чего я хотел бы, – продолжал он уже более твердым голосом, – это чтоб вы знали еще одну вещь. Вы спросили, состою ли я на службе у графа Оленски. В настоящий момент – да. Я вернулся к нему на службу несколько месяцев назад из необходимости чисто личного свойства, какая нередко вынуждает делать то или это людей, на попечении которых находятся престарелые и больные. Но, решаясь прийти к вам, чтобы рассказать вам все, я считаю, что увольняюсь и сообщу ему это по возвращении, объяснив причины. Это все, мсье.
Мсье Ривьер отступил на шаг и поклонился.
– Спасибо, – повторил Арчер, и они обменялись рукопожатием.
Глава 26
Ежегодно пятнадцатого октября Пятая авеню открывала ставни, раскатывала ковры и вешала тройные оконные шторы.
К первому ноября этот хозяйственный ритуал был проделан, общество озиралось, приглядывалось и оценивало свои ряды. К пятнадцатому числу Сезон был уже в полном разгаре, Опера и театры манили новыми увлекательными премьерами, на званых обедах собирались толпы гостей, назначались даты танцевальных вечеров. И ровно к этому времени миссис Арчер приберегала свою сентенцию о том, как сильно переменился Нью-Йорк.
Наблюдая его с гордой точки зрения неучастия, она имела возможность с помощью мистера Силлертона Джексона и мисс Софи выявить каждую новую трещинку на его поверхности и каждый росток сорняка, появившийся между строго упорядоченных рядов общепризнанных социальных овощей. В юности одним из развлечений Арчера было ожидать, когда мать произнесет эту свою ежегодную сентенцию, когда начнется перечисление малейших признаков упадка и распада, которых не заметил его поверхностный взгляд. Ибо всякая перемена в Нью-Йорке для миссис Арчер была переменой к худшему, и этот взгляд всецело разделяла с ней и мисс Софи Джексон, не уступая ей первенства и по части сетований и сожалений.
Мистер Силлертон Джексон, как то и подобает человеку светскому, высказать собственное суждение не спешил, а слушал, беспристрастно и чуть иронически, сетования обеих дам. Но даже и он не отрицал, что Нью-Йорк переменился, а Ньюленд Арчер зимой на втором году после женитьбы вынужден был признать, что если Нью-Йорк пока еще и не переменился, то явно меняется.
Тема эта, как обычно, было поднята и обсуждалась на обеде миссис Арчер в День благодарения. К этой дате, когда миссис Арчер официально присоединялась к хору возносящих благодарность за плоды очередного года, она привычно приурочивала печальный, но без ожесточения обзор окружающего ее мира и недоумевала, за что, собственно, можно тут благодарить. Во всяком случае не за нынешнее состояние общества; общество, если еще позволительно считать его существующим, представляет собой картину, достойную библейских проклятий, когда каждый понимает, что имел в виду преподобный доктор Эшмор, выбрав текст из пророка Иеремии (глава 2, стих 25) для своей проповеди в День благодарения. Доктор Эшмор, новый настоятель церкви Святого Матфея, был выбран как наиболее «передовой»: его проповеди считались смелыми по мысли и новаторскими по языку. Когда он метал громы и молнии против модного общества, он всегда говорил о «наклонности», и миссис Арчер казалось и жутким, и увлекательным чувствовать себя частью сообщества, имеющего «наклонность».
– Без сомнения, доктор Эшмор прав: наклонность имеется, и заметная, – сказала она, – словно речь шла о чем-то физически видимом и измеримом, как трещина на потолке.
– Странно, однако, говорить об этом в проповеди на Благодарение, – высказала мнение мисс Джексон, на что хозяйка дома сухо возразила:
– О, он хотел побудить нас к благодарности за то, что осталось.
Арчер привык лишь улыбкой встречать эти ежегодные пророческие предсказания матери, но в этом году, слушая перечисление перемен, даже он вынужден был признать, что «наклонность» действительно имеется.
– Экстравагантность в одежде, – подала голос мисс Джексон. – Силлертон повез меня на премьеру в Опере, так только на одной Джейн Мерри было платье, в котором я ее видела в прошлом году, но даже и у нее спереди платье было переделано. И мне известно, что куплено оно у Уорта всего два года назад. Моя швея ходит к ней переделывать ее парижские туалеты, прежде чем ей их надеть.