Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 24)
Арчер покинул графиню Оленска с убеждением, что обвинения, выдвинутые против нее ее супругом, – небеспочвенны. Таинственный мужчина, фигурировавший в прошлом графини в качестве «секретаря», за участие в ее побеге, должно быть, не остался без награды. Условия жизни, от которой она бежала, были невыносимыми сверх всякой меры, трудно было даже вообразить их, она была молода, очень напугана, находилась в отчаянии, чего ж удивляться тому, что она испытывала благодарность к своему спасителю? И жаль, что эта благодарность в глазах общества с его законами ставила ее на одну доску с этим ее мерзавцем-мужем. Арчер дал ей это понять, как того требовал его долг; и дал ей понять к тому же, что в простодушном и добром Нью-Йорке, на милость которого она так, по всей видимости, рассчитывала, надеяться на снисходительное к себе отношение она может менее, чем где бы то ни было.
Донести до нее эту простую истину и видеть, с какой сдержанной покорностью она ее приняла, было ему невыносимо больно. Он чувствовал, как его притягивает к ней какая-то смутная ревнивая жалость, словно это молчаливое признание в совершенной ошибке отдавало ее ему на попечение, униженную и бесконечно милую. Он был рад, что именно ему открылась ее тайна, ему, а не холодному анализу мистера Леттерблера или проницательным взглядам смущенной родни. Он тут же поспешил сообщить и тому, и другим, что она оставила свою идею подавать на развод, объяснив свое решение тем, что поняла всю бессмысленность судебной процедуры, и с невероятным облегчением все прекратили думать о том «неприятном», от которого она их теперь избавила.
«Я была уверена, что Ньюленд сможет это уладить», – заявила миссис Уэлланд с гордостью за будущего своего зятя, а престарелая миссис Мингот, вызвав его к себе для конфиденциального разговора, поздравила за ловкость, которую он проявил, добавив нетерпеливо: «Идиотка! А ведь говорила я ей, какую нелепость она задумала: становиться Эллен Мингот и старой девой, когда тебе посчастливилось быть замужем и зваться графиней!»
Все эти детали, вплетясь в память об их последнем разговоре с мадам Оленска, делали его таким незабываемо ярким, что когда сцена расставания возлюбленных окончилась и занавес упал, глаза юноши были полны слез, и он встал, чтобы покинуть театр. Пробираясь к выходу, он кинул взгляд на ложу сбоку и увидел там даму, которая занимала его мысли. Она сидела в ложе вместе с Бофортами, Лоренсом Лефертсом и еще одним-двумя мужчинами. С той их вечерней беседы он больше с ней наедине не беседовал и избегал видеться с ней в компании, но сейчас взгляды их встретились, и когда, увидев его, миссис Бофорт ленивым жестом поманила его к ним в ложу, не зайти туда было невозможно.
Бофорт и Лефертс вышли, уступая место ему, и, обменявшись немногими фразами с миссис Бофорт, любительницей хорошо выглядеть, но не любительницей поговорить, Арчер сел позади мадам Оленска. Вскоре в ложе из мужчин, кроме него, остался только мистер Силлертон Джексон, потихоньку развлекавший миссис Бофорт рассказом о последнем воскресном приеме у миссис Лемюель Стратерс (где, говорят, даже были танцы!). Под прикрытием этой болтовни, которой миссис Бофорт внимала с очаровательной улыбкой, и повернув голову так, чтобы ее точеный профиль был хорошо виден из партера, мадам Оленска сочла возможным заговорить с Арчером, тихонько шепнув ему:
– Думаете, – спросила она, кивнув в сторону сцены, – он пошлет ей завтра утром живые розы?
Арчер покраснел, от удивления сердце его подскочило. У мадам Оленска он был всего лишь дважды и дважды слал ей желтые розы, всякий раз без карточки. До этого момента она не упоминала о цветах, и он не предполагал, что она догадалась, кто даритель. Теперь же это признание и связь, которую она усматривала между печальными событиями на сцене и их расставанием, взволновали его и были ему приятны.
– Я как раз думал об этом и даже хотел уйти из театра, унося с собой эту картину, – сказал он.
К его удивлению, она покраснела, недовольно нахмурилась и опустила взгляд, разглядывая перламутровый бинокль, который держали ее затянутые в перчатки руки.
– Чем же вы заняты, пока Мэй в отъезде? – спросила она после паузы.
– Ушел в работу, – отвечал он, немного досадуя такому ее любопытству.
Повинуясь устойчивой привычке, Уэлланды неделей назад отправились в Сент-Огастин, где из-за предполагаемой слабости бронхов мистера Уэлланда всегда проводили последние полтора месяца зимы. Мистер Уэлланд был человеком молчаливым и мягким, собственных мнений он не имел, зато привычки имел незыблемые. Менять или нарушать их никому не дозволялось, и одной из таких привычек была его ежегодная поездка с женой и дочерью на юг. Сохранять привычный ему домашний уклад было необходимо для его душевного равновесия – сам он никогда не знал, ни где его щетки для волос, ни как раздобыть марки для писем. Все это должна была подсказать ему всегда находившаяся рядом миссис Уэлланд.
Поскольку в этом семействе все обожали друг друга а мистер Уэлланд являлся центральным объектом обожания, жене его и Мэй и в голову не приходило отправить его в Сент-Огастин одного, сыновья же, которые оба были юристами и не могли оставлять Нью-Йорк зимой, приезжали в Сент-Огастин к Пасхе и возвращались в Нью-Йорк вместе с отцом.
Подвергать сомнению необходимость Мэй сопровождать отца в Сент-Огастин и обсуждать это с семьей для Арчера было немыслимо. Репутация семейного доктора Минготов в значительной степени строилась на том мастерстве, которое он проявлял, борясь с обострениями пневмонии мистера Уэлланда, пневмонии, которой у того никогда не было, и потому на Сент-Огастине он настаивал решительно и безапелляционно. Первоначально предполагалось объявить о помолвке Мэй лишь после возвращения из Флориды, но факт переноса объявления на более ранний срок никоим образом не мог повлиять на планы мистера Уэлланда. Арчер с удовольствием присоединился бы к семейству, пожарился бы на солнышке, покатался бы на яхте со своей невестой, но и он был связан обычаем и условностями. Не отличаясь особым рвением в исполнении своего служебного долга, он тем не менее был бы не понят минготовским кланом, если б вдруг в середине зимы попросил бы отпуск, его бы осудили за легкомыслие, и потому он принял отъезд Мэй с должным стоицизмом, который, по его понятиям, являлся одним из главнейших компонентов и условий брака.
Он чувствовал на себе взгляд мадам Оленска, глядевшей на него исподлобья.
– Я сделала, как вы хотели… как советовали, – вдруг произнесла она.
– Ах, я рад, – отозвался он, смутившись оттого, что в такой момент она затронула эту тему.
– Я понимаю, что вы были правы, – продолжала она торопливо, порывисто, – но иногда жизнь ставит такие трудные вопросы… так озадачивает…
– Я знаю.
– И я только собиралась вам сказать, что
Арчер поднялся, вышел из ложи и покинул театр.
Всего лишь накануне он получил письмо от Мэй Уэлланд. В письме она со всем присущим ей чистосердечием просила его в их отсутствие быть «подобрее к Эллен». «Ты ей так нравишься, она восхищается тобой, и, знаешь, хоть она и не подает вида, но чувствует себя все еще одинокой и несчастной. По-моему, ни бабушка, ни дядя Ловел ее не понимают, они считают ее гораздо более светской и любящей светские развлечения, чем это есть на самом деле. А я ясно вижу, что в Нью-Йорке она скучает, хоть все наше семейство и не признает этого. Думаю, она привыкла к вещам, которых нет у нас здесь, в Нью-Йорке, – к хорошей музыке, к художественным выставкам, к встречам со знаменитостями – артистами, писателями, умными людьми, которыми ты так восхищаешься. Бабушка не понимает, что ей нужно больше, чем бесчисленные обеды и наряды, но я-то вижу, что ты один из очень немногих людей в Нью-Йорке, способных говорить с ней о том, что она действительно любит».
Какая же умница Мэй, какой всплеск любви к ней он ощутил, прочитав это письмо! Но брать его на вооружение и бросаться исполнять ее просьбу он вовсе не хотел – во‑первых, он был занят, а во‑вторых, ему, помолвленному, вовсе не улыбалось слишком открыто играть роль поклонника мадам Оленска. Он подозревал, что она умеет позаботиться о себе гораздо лучше, чем это представляется простодушной Мэй. У ее ног распластался Бофорт, над нею, как ангел-хранитель, кружит мистер Вандерлиден, а между ними, на средней дистанции, маячат многочисленные кандидаты (и Лоренс Лефертс в том числе), только и ждущие случая, чтобы приблизиться к ней, и все же, всякий раз видя ее или перекидываясь с ней одним-двумя словами, он не мог отделаться от чувства, что простота Мэй обернулась даже чем-то вроде прозорливости, и Эллен Оленска и вправду одинока и несчастна.
Глава 14
Уже в вестибюле Арчер наткнулся на своего приятеля Неда Уинсета, единственного из тех, кого Джейни называла «твоими умными людьми», с которым он любил иногда потолковать на темы немножко более глубокие, чем те, что обсуждаются в ходе обычной клубной или ресторанной болтовни.
Он и раньше заприметил в публике его сутулую, плохо одетую спину и сразу понял, что тот поглядывает в ложу Бофорта. Двое приятелей обменялись рукопожатием, и Уинсет предложил выпить по кружке пива в ближайшем немецком заведении. Но Арчер не был расположен к такого рода беседам, каких только и можно ожидать в подобных обстоятельствах, и отклонил предложение, сославшись на необходимость поработать дома, на что Уинсет сказал: «Ну, вообще-то, и у меня есть работа. Ладно. Тогда и я проявлю трудолюбие».