Эдит Несбит – Волшебный город (страница 2)

— А я где буду? — спросил он.

— Со мной, конечно, где бы я ни была.

— Но нас двоих уже не будет, — сказал Филип, — а ты говорила, что так будет всегда, навсегда.

— Но я тогда не знала, Пип, милый. Он ведь так долго меня ждал...

«А я разве тебя не жду?» — подумал Пип про себя.

— И у него есть дочка, тебе будет с ней так весело играть, — продолжала она. — Её зовут Люси, она младше тебя на год. Вы подружитесь крепко-накрепко. У вас обоих будут свои пони, и...

— Ненавижу её, — крикнул Филип очень громко, — и его ненавижу, и их дурацких пони ненавижу. И тебя ненавижу!

С этими страшными словами он вырвался из её рук и выбежал вон, хлопнув дверью нарочно.

Она нашла его потом в чулане для обуви, среди гетр, галош, крикетных стоек и старых ракеток, и они целовались, плакали и обнимали друг друга, и он сказал, что жалеет о своём поведении. Но в глубине души жалел он только о том, что расстроил Хелен. Того человека он по-прежнему ненавидел, а Люси ненавидел больше всех на свете.

Ему приходилось быть вежливым с тем человеком. Сестра была очень к нему привязана, и это заставляло Филипа ненавидеть его ещё сильнее, но одновременно заставляло скрывать эту ненависть. К тому же он чувствовал, что ненавидеть того человека не совсем честно по отношению к сестре, которую он любил. Но ничто подобное не мешало его отвращению к Люси. Хелен рассказала, что у Люси светлые волосы, заплетённые в две косички, и он представлял её толстой, коротконогой девчонкой, точь-в-точь как та девочка из сказки про «Сахарный хлеб» в старой книжке со «Стёпкой-Растрёпкой», которая когда-то принадлежала маленькой Хелен.

Хелен была вполне счастлива. Она делила свою любовь между мальчиком, которого любила, и мужчиной, за которого выходила замуж, и верила, что оба они так же счастливы, как она сама. Мужчина, которого звали Питер Грэм, был вполне доволен; мальчик, то есть Филип, развлекался, потому что она об этом заботилась, но под этим весельем ему было тоскливо.

День свадьбы настал и прошёл. В жаркий послеполуденный час Филип поехал незнакомыми поездами, в незнакомом вагоне, в незнакомый дом, где его встретили незнакомая нянька и Люси.

— Ты ведь не будешь против пожить в чудесном доме Питера без меня, правда, милый? — спрашивала перед этим Хелен. — Все будут к тебе добры, и у тебя будет Люси, чтобы играть.

И Филип сказал, что не против. А что ещё он мог сказать, не капризничая и снова не доводя Хелен до слёз?

Люси оказалась совсем не похожа на девочку из «Сахарного хлеба». Волосы у неё правда были светлые, заплетённые в две косы, но длинные и прямые; сама она была худая, длинноногая, с веснушчатым лицом и весёлыми, живыми глазами.

— Как я рада, что ты приехал, — сказала она, встретив его на крыльце самого красивого дома, какой он когда-либо видел. — Теперь мы сможем играть во всё, во что нельзя играть в одиночку. Я единственный ребёнок в семье, — добавила она с какой-то печальной гордостью. Потом рассмеялась. — «Единственный» рифмуется с «одинокий», правда?

— Не знаю, — сказал Филип с нарочитой неправдой, потому что прекрасно знал.

Больше он ничего не сказал.

Люси пробовала завести разговор ещё пару раз, но Филип возражал на всё, что бы она ни сказала.

— По-моему, он очень-очень глупый, — пожаловалась она своей няньке, чрезвычайно вышколенной особе, которая с ней твёрдо согласилась. А когда на следующий день приехала её тётя, Люси сказала, что новый мальчик глупый и неприятный вдобавок, и Филип своим поведением так убедительно это подтвердил, что тётя, молодая и любящая, тут же велела собрать вещи Люси и увезла её погостить на несколько дней.

Так Филип остался в доме один на один с нянькой. Больше в доме никого не было, кроме прислуги. И вот тогда Филип начал по-настоящему узнавать, что такое одиночество. Письма и открытки, которые сестра присылала каждый день из разных городков на континенте, где они с мужем проводили медовый месяц, ничуть его не утешали. Наоборот, только злили, напоминая о тех временах, когда она была вся его, была слишком близко, чтобы присылать открытки и письма.

Чрезвычайно вышколенная нянька, ходившая в серой форме, белом чепце и переднике, не одобряла Филипа всем своим дисциплинированным существом. «Вредный поросёнок», — называла она его про себя.

Экономке она сказала:

— Он на редкость трудный и неприятный ребёнок. Полагаю, воспитанием его совсем не занимались. Ему нужна твёрдая рука.

Впрочем, твёрдой руки она к нему не применяла. Она обращалась с ним с равнодушием, которое раздражало сильнее любой строгости. У него была полная, но пустая и безрадостная свобода. Огромный дом был весь в его распоряжении, ходи из комнаты в комнату. Но трогать ничего не разрешалось. Сад тоже был в его распоряжении, гуляй сколько хочешь, но рвать цветы или фрукты запрещалось. Уроков у него, правда, не было, зато не было и игр. В доме имелась детская, но его туда не запирали и даже не поощряли туда ходить. Его отправляли гулять одного, потому что парк был большой и безопасный. А детская была той единственной комнатой во всём огромном доме, что притягивала его сильнее всего, потому что была полна самых чудесных игрушек. Конь-качалка размером с настоящего пони, кукольный дом, лучший из всех, какие вы только видели, коробки с чайной посудой, коробки с кубиками, деревянными и терракотовыми, карты-пазлы, домино, шахматы, шашки — любая игра или игрушка, о какой вы только могли мечтать.

И Пипу не разрешалось трогать ничего из этого.

— Пожалуйста, ничего не трогайте, — говорила нянька с той ледяной вежливостью, которая идёт в комплекте с форменным платьем. — Игрушки принадлежат мисс Люси. Нет, я не могу взять на себя ответственность и разрешить вам играть с ними. Нет, я не стану беспокоить мисс Люси письмом с вопросом, можно ли вам их брать. Нет, я не могу дать вам адрес мисс Люси.

Скука и желание играть довели Филипа до того, что он унизился и попросил хотя бы об этом.

Два долгих дня он прожил в этом доме, ненавидя и его, и всех, кто в нём жил, потому что прислуга во всём брала пример с няньки, и мальчик чувствовал, что во всём доме у него нет ни одного друга. Почему-то он твёрдо решил, что сейчас Хелен нельзя ничем беспокоить, и потому написал ей, что чувствует себя прекрасно, спасибо, что парк очень красивый и что у Люси много хороших игрушек. Он ощущал себя очень храбрым, благородным и немного мучеником. И стиснул зубы, чтобы всё это вытерпеть. Это было вроде как провести несколько дней у зубного врача.

А потом всё разом переменилось. Нянька получила телеграмму. Брат, которого считали утонувшим в море, неожиданно вернулся домой. Ей нужно было немедленно ехать к нему.

— Даже если это будет стоить мне места, — сказала она экономке, и та ответила:

— Ну и поезжайте тогда. Я сама присмотрю за мальчиком, вон каким букой.

И нянька уехала. В счастливой спешке она собрала чемоданы и умчалась. В последний момент Филип, стоя на крыльце и глядя, как она забирается в двуколку, вдруг рванулся вперёд.

— Ой, няня! — крикнул он, чуть не попав под колесо, которое уже почти тронулось, и это был первый раз, когда он вообще как-то к ней обратился. — Няня, скажите, можно мне брать игрушки Люси поиграть? Тут так одиноко. Можно, да? Можно мне их брать?

Может, сердце няньки смягчилось от собственного счастья и мыслей о вернувшемся брате. А может, она просто так спешила, что не понимала, что говорит. Как бы там ни было, когда Филип в третий раз спросил: «Можно мне их брать?» — она торопливо ответила:

— Да бери что хочешь, господь с тобой! Осторожно, колесо, ради всего святого! До свидания всем! — и, махнув рукой прислуге, собравшейся на верху широкой лестницы, унеслась навстречу радостной встрече с не утонувшим братом.

Филип глубоко и удовлетворённо вздохнул, поднялся прямиком в детскую, вытащил все игрушки и внимательно рассмотрел каждую. На это ушёл весь день.

На следующий день он снова разглядывал всё это богатство, и ему захотелось что-нибудь из этого построить. Он привык к радости, которую приносит созидание. Они с Хелен не раз строили целые города для их острова-мечты из двух его ящиков с кубиками и всего, что только находилось в доме: её японского шкафчика, домино, шахматных фигур, картонных коробок, книг, крышек от чайников и кастрюль. Но кубиков у них всегда было маловато. У Люси кубиков хватило бы на что угодно.

Он начал строить город прямо на столе в детской. Но строить из одних только кубиков скучное занятие, когда привык мастерить из чего попало.

— Похоже на завод, — недовольно сказал Филип. Он смёл постройку и убрал кубики обратно по коробкам.

«Внизу наверняка найдётся что-нибудь подходящее, — подумал он, — а она ведь сама сказала: „Бери что хочешь"».

Охапками, по два-три предмета за раз, он таскал вниз коробки с кубиками и блоками, шашки, шахматы, коробку с домино. Он отнёс всё в длинную гостиную с хрустальными люстрами, где стулья были укрыты чехлами из грубого коричневого полотна, где было множество высоких светлых окон, а на столах и в шкафах лежало столько интересных вещей.

Он расчистил большой письменный стол от таких бесполезных и неважных предметов, как бювар, серебряная чернильница и книги в красных переплётах, и получил свободное место под свой город.