Эдит Эгер – Балерина из Аушвица (страница 8)

Впрочем, фильм не только о войне, он еще и о любви. Возлюбленная главного героя Мария в исполнении Ингрид Бергман тоже сражается, а волосы у нее острижены очень коротко, как у мальчика. На ней рубашка цвета хаки с распахнутым воротом, заправленная в темно-синие штаны с поясом. Она проводит пальцами по своим коротким кудряшкам и поясняет: «Так и причесываюсь, без гребешка». Соблазнительная. Уверенная. Сразу видно, что это сильная, светлая натура, но у нее внутри таится неизбывная печаль. Мы узнаём, что она побывала в тюрьме и ее, стоявшую со связанными руками в веренице других женщин-заключенных, заставили смотреть, как расстреливают ее родителей. Она хотела, чтобы ее тоже расстреляли, хотела выкрикнуть им в лицо: «Да здравствует республика и мои родители!» – и умереть. Но судьба уготовила ей другую участь, и Роберто не желал, чтобы Мария облекла ее в слова, потому что это было «нехорошее» и оно читалось в ее глазах. Партизан из отряда рассказывает Роберто, что, когда они нашли Марию, ее голова была обрита: «Уродина! Глядеть тошно было». И добавляет: «Она чудна́я какая-то. Ни с кем».

Я очарована Марией – ее сияющими глазами, ее грациозными, как у феи, движениями, ее неистовым желанием быть не с кем-то, а самой по себе и вместе с тем ее готовностью полюбить наперекор всем потерям и ужасам, которые выпали ей на долю. Очарована тем, как она оживает, пробуждается навстречу любви. Не то что Магда с ее знойной чувственностью. Нет, у Марии другая любовь, того свойства, что наполняет ее сиянием, любовь обезоруживающе искренняя, неподдельная. Мария естественна, в ней нет и тени притворства.

«Я не могу поцеловать тебя, – говорит она Роберто. – Я не умею». И дальше: «Я постараюсь поцеловать тебя очень крепко… А куда же нос? Я всегда про это думала: куда нос?»

Их первый поцелуй пылает страстью, и я чувствую, как у меня в животе порхают бабочки. Я остро ощущаю близость Эрика, его тела, он сидит рядом со мной и сосредоточенно смотрит в экран.

По дороге домой Эрик очень тих и серьезен. «Мы не знаем, что ждет нас впереди», – говорит он.

«Не знаем», – эхом повторяю я. А Мария, до того как враг занял ее деревню, чувствовала себя в безопасности? Тоже старалась не замечать угрозу или понимала, что она неотвратима? Какими были последние слова, которые ей довелось сказать родителям, перед тем как их расстреляли?

«Человек сражается за то, во что верит», – говорит Эрик, повторяя слова Роберто из фильма.

«Что бы с тобой ни случилось, случится и со мной», – отвечаю я словами Марии своему Роберто.

Я думаю о названии фильма – «По ком звонит колокол». Так назвал свой знаменитый роман Эрнест Хемингуэй, но эту строку он позаимствовал из проповеди Джона Донна: «Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по тебе». Все мы связаны друг с другом, все человечество. Мы принадлежим друг другу. Страдаешь ты – значит, страдаю я. Умираешь ты – умираю я. Наши судьбы переплетены. Война, как ничто другое, обнажила эту истину. Все мы подвержены одним и тем же страхам, жестокостям, лишениям. Но есть еще кое-что: быть «единым со всем человечеством» означает еще и терзаться, сталкиваясь с необходимостью выбора. Теряться перед бесчисленностью его вариантов. Мучительно искать направление, мучительно выбирать, как поступить.

Я думаю о Марии, такой уверенной, такой непоколебимой в своей любви. «Я люблю тебя, Роберто, – говорит она. – Всегда помни это. Люблю тебя, как любила своих отца и мать, как люблю наших нерожденных детей, как люблю все, что люблю больше всего на свете, а тебя я люблю еще больше. Всегда помни».

Глава 4. Четыре вопроса

Между тем зимние холода потихоньку отступают. Папы все нет. От него ни писем, ни вестей. Мамины страх и отчаяние тяжелой тенью нависают над нашим домом. И все же мы с ней никогда не плачем по папе вместе.

В один из дней я на велосипеде еду домой от бабушки и дедушки. На мне белая юбка плиссе, в которой я ходила на первое свидание с Эриком. Дома я обнаруживаю на ней потеки крови и до смерти пугаюсь. Бегу к маме вся в слезах. Я нуждаюсь в ней, она найдет, где я поранилась, откуда у меня идет кровь. Мама дает мне шлепка. Это такая венгерская традиция – шлепнуть девушку, когда к ней первый раз в жизни приходят месячные. Но я ничего не слышала ни о каких месячных, вообще ничего. Я достаточно хорошо знаю свое тело, чтобы посылать его в воздух, делать прогибы и крутить колесо, но при этом не знаю ничего о своих месячных, своей анатомии, своей женской природе.

«Смотри теперь не залети», – говорит мне Магда. За уколом в ее голосе мне слышится предостережение. Ставки в игре повышаются. Теперь даже мое тело и то способно предать меня.

В марте, через семь месяцев после папиного ареста, я возвращаюсь из школы и вижу, что он сидит с мамой за нашим кухонным столом.

«Папа!» – кричу я. Бросаюсь в его раскрытые объятия. Он усаживает меня к себе на колени, как маленькую, утыкается носом в мой затылок. Жизнь вернулась в нашу семью.

И все же меня распирают вопросы. «Что они заставляли тебя делать? – спрашиваю я. – Они потом снова заберут тебя?»

«Дицука, – сердито говорит мне мама, – папа вернулся домой, и мы благодарны судьбе. Дай же ему отдохнуть».

«Илонка, – возражает ей папа, – она уже не ребенок».

Он спускает меня на пол и жестом приглашает сесть за стол напротив него. А маму просит подогреть мне какао. Прикуривает сигарету. Я вижу его руки, потрескавшиеся, огрубевшие, с негнущимися, словно онемелыми, пальцами.

«Есть вещи, – начинает папа, – которые я ни за что тебе не расскажу. Это мое бремя. И нести его я буду в одиночку. Я никогда не повешу тяжесть своих воспоминаний на твои детские плечи». Его голос надламывается. Он глубоко затягивается, выпускает облако сизоватого табачного дыма, который тут же смешивается с паром над моим какао. «Зато я расскажу тебе, что временами меня охватывало такое отчаяние, а жизнь казалась такой бесполезной, что я хотел умереть».

Мама резко втягивает носом воздух и бросает на папу предостерегающий взгляд.

«Перестань, – отвечает папа на ее невысказанный упрек. Он поворачивается ко мне. – Дицука, кругом свирепствует война. Повсюду витает угроза смерти. И очень заманчиво сдаться, поднять лапки. И вот что я тебе скажу, а ты слушай хорошенько, потому что больше повторять не буду: когда все обернется самой черной стороной, я заклинаю тебя, умоляю тебя, – по впалым папиным щекам катятся слезы, – всегда выбирай жизнь».

Потом папа тушит сигарету и поднимается. «Пойду-ка я прогуляюсь немного», – говорит он. Наверное, он хочет повидать знакомых, своих закадычных дружков-бильярдистов, или выиграть монету-другую, поболтать и побалагурить. Мне и в голову не приходит, что у папы может быть еще кто-то, кого ему не терпится повидать, что есть иная причина, почему мама быстро опускает голову. Но я успеваю заметить на ее лице гримасу боли.

Проходит несколько недель с папиного возвращения домой, и сегодня я сижу на синем гимнастическом мате, разогревая мышцы положенными упражнениями: тяну носки, сгибаю-разгибаю ступни, разминаю мышцы ног, рук, шеи и спины. Я снова чувствую себя собой. Я больше не та косоглазая недомерка, которая стеснялась назвать свое имя. Я больше не та дочь, которую угнетает страх за свою семью. Я балерина и гимнастка с сильным, гибким телом. Я не так красива, как Магда, и не так знаменита, как Клара, зато у меня есть мое тело, выразительное и пластичное, и его многообещающий расцвет – то единственное, что мне по-настоящему нужно. Моя подготовка и мастерство открывают передо мной широкие возможности. Лучших спортсменок нашего гимнастического класса отобрали в команду, которая готовится к Олимпиаде. Правда, из-за войны Олимпийские игры 1944 года отменили, но это дает нам больше времени подготовиться к соревнованиям.

Я закрываю глаза и делаю наклоны, стараясь коснуться пальцев сначала одной в струнку вытянутой ноги, потом другой. Подруга тихонько подталкивает меня носком, желая привлечь внимание, я поднимаю голову и вижу, что ко мне направляется тренер. Это к ее дому я часто наведывалась, в ее окна пыталась заглянуть. Это моя наставница, которую я почти боготворю.

«Эдитка, – зовет она, подойдя к моему мату, – на пару слов». Ее пальцы легонько скользят по моей спине, когда она увлекает меня в коридор.

Я смотрю на нее ожидающе. Наверное, она отметила, как я прибавила в опорном прыжке. Или хочет, чтобы я после тренировки провела с девочками упражнения на растяжку. Или даже пригласит меня на ужин. Я на все готова согласиться еще прежде, чем она выскажется.

«Прямо не знаю, как тебе сказать», – начинает тренер. Она изучающе смотрит на меня, потом переводит взгляд на окно, озаренное лучами заходящего солнца.

«Что-то с сестрой?» – выпаливаю я, прежде чем осознаю весь ужас представившейся моему воображению картины. Мама поехала в Будапешт, чтобы побывать на концерте, где будет выступать Клара, а после собиралась привезти ее домой на Песах. А теперь тренер мнется в нерешительности, боясь посмотреть мне в глаза. Я холодею от страха, вообразив, что их поезд сошел с рельсов. Правда, они собирались вернуться несколькими днями позже, но никакой другой трагедии, кроме крушения поезда, мне не представить. Даже притом что сейчас идет война и может случиться все что угодно, первая моя мысль – что трагедия случилась по вине техники, что она вызвана человеческим фактором, но не злой человеческой волей. Хотя я в курсе, что некоторые преподаватели из консерватории Клары, и не только евреи, уже покинули Европу из страха перед грядущими событиями.