Эдит Эгер – Балерина из Аушвица (страница 7)
«Так ты в сомнениях?» Несмотря на вопросительную интонацию, я понимаю, что Сара будто держит передо мной зеркало, чтобы я ясно увидела себя, что она облекает в слова чувство, которое расслышала в моем голосе.
Хочу полной ясности. Убежденности. Уверенности.
«А что говорит твой парень?» – спрашивает Сара.
Как мне расслышать, чего я
«Я чувствую, что не готова, – говорю я. – Я не готова ехать в неизвестность».
Эрик не давит на меня. Лето уже на исходе, а он все еще толкует о Палестине, но это лишь его смутные наметки на будущее. Реального плана у него нет. Иногда я даю волю фантазии и представляю себе, как мы с Эриком жили бы в Палестине. Иногда говорю ему, что пока не уверена. Временами я вытесняю из своего сознания этот болезненный вопрос. В другие дни убеждаю себя, что никому не дано знать, как все обернется дальше, зато нам это известно. Мы есть друг у друга, и у нас есть будущее, наша общая жизнь, которую мы видим так же четко, как сплетенные пальцы наших рук.
В один из августовских дней 1943 года мы с Эриком идем на реку. Он прихватил с собой фотоаппарат – его отец юрист и может позволить себе такую роскошь – и снимает меня, когда я, одетая в купальник, сажусь на траве на шпагат. Я мечтаю, что однажды покажу этот кадр нашим детям. И буду рассказывать им, как мы берегли свет нашей любви и взаимной преданности.
Вернувшись в тот день домой, я узнаю, что с нами больше нет папы.
«Его забрали», – вот все, что говорит мне мама.
Она имеет в виду, что папу забрали в лагерь принудительного труда. Туда теперь отправляют многих мужчин-евреев.
«Но он же портной, – возражаю я сердито. – Ему нет дела ни до какой политики!» Но мое возмущение не более чем щит, которым я хочу прикрыться. Пока я негодую на нелогичность папиного ареста, я ограждаю себя от необходимости принять случившееся. Моя ярость, мой праведный гнев помогают мне отстраниться от мучительной правды. И в каком-то смысле помогает чувство вины. Меня преследует воспоминание о той ночи два года назад, когда папа задал мне ремня, а я мысленно пожелала ему смерти. Я растравляю рану своего раскаяния. Глупо думать, будто я виновата в том, что папу схватили, будто это из-за меня мы его лишились. И все же, цепляясь за свое чувство вины, я избавляю себя от переживания страшного горя, которое обрушилось на нас. Раскаяние получается обернуть против себя. Я могу размышлять о том, какая я плохая, и это легче, чем переживать нестерпимую боль потери. Хотя, может быть, осознание собственной вины – спасительная соломинка, цепляясь за которую я пытаюсь удержать себя в руках. Если это стряслось из-за меня, значит, у произошедшего есть причина, стало быть, мир упорядочен и предсказуем.
Мама печально смотрит на меня. «Я уже написала Кларе», – говорит она.
Внезапно на меня накатывает злость. Нет, не на этих нилашистов. Я злюсь на маму, на ее самообман, манеру принимать желаемое за действительное, на ту часть ее натуры, которая по-прежнему возлагает надежды на Клару. Ведь та знает многих знаменитых музыкантов и композиторов. Она замолвит словечко, она как-нибудь вызволит папу из беды. Но наша Клари всего лишь девушка со скрипкой, которая будет тревожиться и чувствовать свою ответственность перед нами, которая может поступиться учебой в консерватории ради того, чтобы помочь нам. А я не хочу, не готова принимать такие жертвы. Почему маме недостаточно для утешения нас с Магдой? Почему она не верит, что мы с сестрой способны дать ей силы? Почему она так быстро отчаялась? И почему даже не пытается утешить меня?
В школе возобновляются занятия. Отцы Сары и Эрика дома, их не забрали. А мой папа томится в заключении в лагере.
Мама избегает озвучивать свои страхи, но я замечаю, что ради экономии она теперь растягивает одну курицу на несколько трапез. У нее появились мигрени. Мы пускаем к себе квартиранта, чтобы хоть как-то восполнить потерю дохода. Он держит магазинчик напротив нашего дома, и я просиживаю там долгие часы из одного только желания ощущать его успокоительное присутствие.
Магда, в сущности, уже совсем взрослая, и ей какими-то путями удается разузнать, где держат папу. Она едет к нему. Застает его в момент, когда он сгибается под тяжестью массивного стола, который ему приказано перетащить с места на место. Вот и все, что Магда по возвращении рассказывает мне о папе. Я не знаю, каков смысл этой сцены. Я не знаю, какую работу папу заставляют выполнять в этом его лагере. Не знаю, сколько времени продлится его заключение. Папин образ у меня теперь раздвоился. Один – тот, что знаком мне, сколько я себя помню: с неизменной сигаретой в уголке рта, с сантиметром на шее и мелком в руке, которым он размечает выкройку для шикарного наряда; его глаза светятся озорством в готовности спеть песенку или отпустить шутку. Но к этому теперь добавился другой папин образ: он надрывается, стараясь поднять слишком тяжелый стол невесть где, невесть в какой дали, в затерянных краях.
Я делюсь с Эриком новостями о папе, и он снова заводит разговор о Палестине.
«Ты хотела еще подумать насчет отъезда. Что-нибудь решила?»
Конечно, я решила. Папин арест подталкивает поторопиться с отъездом, но из-за него же никакой отъезд для меня невозможен. Ни за что на свете я не бросила бы свою семью и никогда бы не уехала, не простившись с папой.
«Как ты думаешь, почему его забрали?» – спрашиваю я Эрика. Я не оставляю попыток найти какую-то разумную причину, выискать порядок и логику в том, что лишено всякого смысла. Я хочу, чтобы вопросы, имеющие четкий ответ, помогли мне избавиться от ощущения беспомощности.
«Игры во власть, – отвечает Эрик. – Они забрали его просто потому, что могут. Они так демонстрируют свою силу, запугивают».
Мой отец однажды уже прошел через подобное испытание. Во время Первой мировой войны он попал в плен. А значит, он знает, что делать, как со всем справиться, как выжить. В этих мыслях я ищу себе утешение.
Самый конец сентября, мой шестнадцатый день рождения. Я подхватила простуду и не пошла в школу. Эрик приходит к нам домой поздравить меня и дарит мне шестнадцать роз. В жизни не получала ничего более романтичного. Я зарываюсь лицом в цветы, хотя мой забитый нос не может ощущать запахов. Зато мне доставляет удовольствие то, как лепестки нежно касаются моего лица. Эрик забирает у меня розы, откладывает на край стола и притягивает меня к себе. Я сладко прижимаюсь к его крепкой груди. Эрик берет меня за плечи и, немного отстранив, заглядывает в мои глаза. Потом его губы тянутся к моим, и я закрываю глаза, чтобы принять его сладкий поцелуй.
Я счастлива, но к моему счастью примешивается печаль. В чем мне найти опору? Что долговечно теперь в нашем мире?
На следующий день я отдаю фотографию, на которой Эрик запечатлел меня на шпагате, одной своей подруге. Даже не помню зачем. Может быть, на хранение? Может, уже тогда я ощущала, что вскоре мне понадобится кто-то, кто сохранит свидетельства моего присутствия в этом мире, что мне, точно сеятелю, понадобится разбрасывать семена своего существования.
Всю зиму мы с Эриком в свое удовольствие нарушаем режим комендантского часа, отстаиваем очередь за билетами в кино, а в зал пробираемся, уже когда погасят свет, и в темноте отыскиваем свои места. Мы идем на американский кинофильм «Вперед, путешественник» с Бетт Дэвис в главной роли. Я только позже услышала оригинальное название картины, а пока мы знаем ее как Utazás a múltból – «Путешествие в прошлое» (так ее назвали в венгерском прокате). Бетт Дэвис играет молодую незамужнюю женщину, страдающую от деспотизма чересчур властной матери. Она пытается обрести себя, вырваться на свободу из-под родительского диктата, но все ее попытки разбиваются о суровую критику матери.
«Понимаешь, это такая метафора, – говорит Эрик, провожая меня домой. – Это политический посыл. Мать здесь олицетворяет нацистскую Германию, а Венгрия и другие европейские страны, ее дочери, стремятся вырваться из-под ее плотной опеки и самостоятельно определять свою судьбу».
Я понимаю, о чем говорит Эрик. Но сама воспринимаю сюжет более лично, для меня этот фильм о самооценке. В героинях я вижу маму и сестру: маму, которая превозносит Эрика, а Магду шпыняет за легкомысленные романы со случайными кавалерами; которая за столом упрашивает меня съесть еще кусочек, но ни за что не положит добавку Магде; которая обычно молчалива и погружена в себя, но на Магду зло срывается; маму, чей гнев никогда не обрушивается на мою голову, но все равно пугает меня.
В другой вечер мы смотрим «По ком звонит колокол» – фильм об американце, который воюет на стороне республиканцев в гражданской войне в Испании и влюбляется в девушку из партизанского отряда. Сцены насилия потрясают меня жестокостью, но вместе с тем захватывают, поднимают дух. Мне радостно видеть, что противостояние приняло форму реальной борьбы. Люди восстали против фашизма, человек не беспомощен, он может что-то сделать. Вот Роберто в исполнении Гэри Купера карабкается вверх по опоре моста и закладывает взрывчатку, чтобы подорвать танковую колонну фашистов, а я сижу на своем месте, подавшись вперед, сжимаю в темноте ладонь Эрика. Сердце мое тревожно стучит, когда я представляю, что человек, одно-единственное слабое человеческое существо, противостоит целой колонне смертоносных стальных махин.