Эдит Эгер – Балерина из Аушвица (страница 27)

Время от времени кто-нибудь звонит в нашу квартиру, и я подскакиваю на кровати. Такие моменты лучшие. Они означают, что кто-то поджидает за дверью и, пока ее не откроешь, можно представить там кого угодно. Мне нравится воображать, что пришел папа. Что он каким-то чудом пережил первоначальную лагерную селекцию. Что у него нашлись силы работать и до самого конца войны сохранять моложавый вид. А сейчас он стоит себе за дверью, попыхивая неизменной сигаретой, в руке кусочек мела, с шеи, как шарф, свисает длинный портновский сантиметр. В другой раз я представляю себе, что у дверей Эрик. И у него в руках букет роз.

Однажды дверной звонок возвещает нам, что пришел Лестер Корда – один из двоих братьев, вместе с которыми мы ехали на поезде из Вельса в Вену. Он заглянул узнать, как мы поживаем. «Зовите меня Чичи», – предлагает он. Он как порыв свежего ветра, разгоняющий застойную атмосферу нашего дома. Мы с сестрами застряли в подвешенном состоянии где-то между днем вчерашним и днем завтрашним, мы и вглядываемся в свое прошлое, и пытаемся жить дальше. Мы тратим слишком много энергии, чтобы восстановить порядок вещей: здоровье, имущество и все, что было у нас до потерь и лагерного заключения. Чичи своей душевной теплотой и неподдельным интересом к нам напоминает мне, что в мире полно других прекрасных вещей, ради которых стоит жить.

Клара в соседней комнате репетирует. При звуках ее музыки у Чичи загораются глаза. «Можно мне познакомиться со скрипачкой?» – спрашивает он. Клара милостиво соглашается. Специально для него она исполняет венгерский чардаш. Чичи танцует. Может, и правда нам пришло время строить свои жизни – не те, что были у нас прежде, а новые.

С тех пор Чичи регулярно наведывается к нам. Когда Клара собирается в Прагу на очередной концерт, он предлагает поехать вместе с ней.

«Не пора ли мне печь свадебный торт?» – интересуется Магда.

«Прекрати, – говорит Клара. – У него есть девушка. Он просто старается проявить учтивость».

«Ты уверена, что не влюбилась в него?» – уточняю я.

«Он помнит наших родителей, – отвечает Клара. – А я помню его родителей».

В другой раз, когда ни Магды, ни Клары нет дома, приходит какая-то женщина. У нее глубокие карие глаза. Она спрашивает папу. Наверное, давняя клиентка, заключаю я.

«Он не вернулся», – отвечаю я, словно он пошел с друзьями сыграть в бильярд или уехал в Париж за новыми тканями.

Ее глаза наполняются слезами.

«Я очень любила его», – тихо говорит она.

В моем мозгу щелкает, и кусочки давней головоломки встают по своим местам. Вовсе она не папина клиентка, желающая заказать новое платье. Она его любовница. Его возлюбленная. Во мне борются два чувства. Часть моей души рвется удержать новую ниточку связи с папой. Пригласить эту женщину войти, подружиться с ней, услышать от нее хоть что-нибудь, что она может о нем рассказать. С другой стороны, сам факт ее существования означает, что я не так уж хорошо знала собственного отца, раз он втайне от нас вел вторую жизнь. Что-то подсказывает мне, что если я стану слушать ее воспоминания о папе, то тем самым предам собственную память о нем.

Пока я подбираю слова, женщина вкладывает мне в руки конверт. «Если он вернется, пожалуйста, передай ему», – говорит она. И уходит.

Я закрываю за ней дверь, письмо жжет мне ладони. Я между двух огней. Если выброшу его, получится, что я потеряла всякую надежду на папино возвращение. А если сохраню, сестры приступят с расспросами, кому оно, да от кого, да откуда взялось. Это в детстве мне доставляли особое удовольствие те редкие случаи, когда я узнавала что-то, о чем не знали они. А сейчас моя тайна – мое наказание.

В конце концов я нахожу компромисс. Я запихиваю письмо между двумя пыльными книгами на полке.

Визит той женщины убеждает меня: пришло время узнать, что с Эриком. Я иду к его дому едва ли достаточно окрепшая для поисков. Сердце тяжело бьется о ребра, грудь раздирается целой гаммой противоречивых чувств – возбуждением, страхом, волнением. Он был рядом со мной столько долгих месяцев кромешного ужаса, он помог мне выжить. А теперь я готова променять эту иллюзию на реальность. Сама пока не знаю какую.

Усилием воли я принуждаю себя переставлять ноги. «Потерпи, – говорю я себе, – еще ненадолго». Шаг. Снова шаг. Неизвестность сводит меня с ума. Но ведь она скоро закончится. Превратится во что-то другое. Возможно, в страстную любовь. А может быть, в отчуждение или разочарование. Или в скорбь.

И вот я стою перед дверью. Меня трясет. Рука налилась свинцом, я не в силах поднять ее. Я прислоняюсь к кирпичной стене, чтобы хоть немного прийти в себя, прежде чем потянуться к звонку. Дыхание перехватывает, когда я отваживаюсь позвонить в дверь. Кровь бросается в голову, тяжело стучит в висках, почти оглушает меня. Я снова давлю на звонок, все тело покрывается холодным потом, меня прошибает озноб, хотя день сегодня жаркий. Я уже почти решилась признать свое поражение и уйти, как дверь приоткрывается на щелочку, потом пошире. На лестничную площадку выглядывает экономка и смотрит на меня со смесью любопытства и подозрительности.

Я представляюсь. Мой голос тонкий, он как будто мне не принадлежит. Я говорю, что ищу Эрика. На миг меня охватывает надежда, что сейчас она пригласит меня войти и подождать, пока она сходит за ним.

«Сожалею, – говорит она. – Я уже год как присматриваю за их квартирой. Но никто из их семьи не вернулся…» Я не знаю, что побудило ее добавить еще одно словечко: она хочет то ли убедить саму себя, то ли ободрить меня. «Пока, – заканчивает она. – Никто из них пока не вернулся».

Я всхлипываю. Она улыбается мне немного смущенно и печально, затворяет дверь. Я тащусь домой, почти ничего не видя от слез. Они застилают глаза, стекают по щекам. Дома Магда с Кларой немедленно укладывают меня в постель. Они обнимают меня с двух сторон, пока я захожусь в рыданиях.

«Дицука, Дицука», – повторяют они.

Я все плачу и плачу, ведь почти наверняка мне уже никогда не суждено заснуть на груди у Эрика. И еще плачу оттого, что забота, которой окружают меня сестры, – это тоже проявление любви.

«Ш-ш-ш-ш», – приговаривают сестры, поглаживая меня по голове и по спине. Они напоминают мне, что многие освобожденные из концлагерей узники все еще находятся в лагерях для перемещенных лиц по всей Европе. Что мы могли бы прочесывать газеты Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций[12]: вдруг в списках отыщутся знакомые имена.

Я продолжаю рыдать, оплакивая все, чего лишилась, и все, что у меня есть.

Отныне Клара берет на себя всю полноту материнских забот обо мне. Она ухаживает за мной из любви и из естественной тяги к роли матери. Думаю, еще она чувствует вину перед нами с Магдой. Клара ничем не смогла помочь нам, когда мы были в Аушвице. Зато сейчас она готова на все, чтобы защищать нас. Она берет на себя всю готовку. Она кормит меня с ложечки как маленькую. Как же я люблю ее, люблю ее внимание, хлопоты и чувство безопасности, которое она мне дарит. И все же ее безмерные любовь и забота душат меня. Доброта Клары не дает мне продохнуть. И как мне кажется, она сама нуждается в чем-то, что я могу дать ей взамен. Нет, не просто благодарность или признание, а нечто более глубинное. Подозреваю, что во мне она находит цель, ради которой стоит жить, смысл собственного существования. Посвятив себя заботам обо мне, она обретает понимание, для чего она уцелела. В этом смысле от меня требуется оставаться достаточно здоровой, чтобы не умереть, и достаточно беспомощной, чтобы нуждаться в ней. Вот мне и причина, зачем и почему я выжила.

Уже конец июня, а спина меня по-прежнему мучит. Между лопатками все время что-то хрустит и стреляет пронизывающей болью. В груди тоже ломит, даже когда я дышу. Потом у меня открывается жар. Клара срочно везет меня в больницу. Она требует для меня отдельную палату и наилучший уход. Я тревожусь, что нам не по карману такие расходы. Но Клара отмахивается, говоря, что даст еще несколько концертов и как-нибудь выкрутится. Осмотреть меня приходит врач, и я сразу узнаю его. Он старший брат моей бывшей одноклассницы. Его зовут Габи. Я вспоминаю, что она называла его архангелом Габриэлем. Он говорит, что она погибла. Умерла в Аушвице. Спрашивает, видела ли я ее там. Как жаль, что я не встречала ее в лагере и не смогу поделиться с ним воспоминаниями о ней. Я раздумываю, не приврать ли ради благого дела. Можно рассказать, например, что она на моих глазах совершила отважный поступок или что я сама слышала, как она с большой нежностью вспоминала о нем. Но я этого не делаю. Я сама бы лучше оставалась в неведении о судьбе папы и Эрика, чем выслушивала успокоительную неправду. Архангел Габриэль проводит мне медицинский осмотр впервые со дня освобождения. Его диагноз: брюшной тиф, воспаление легких, плеврит и перелом позвоночника. Он делает для меня съемный корсет, закрывающий весь мой торс. С вечера я кладу его на кровать, чтобы потом легко залезть в него, в этот мой гипсовый панцирь.

Габи навещает меня дома, чтобы следить за моим состоянием. Денег за лечение он с нас не берет. Мы с ним вспоминаем прошлое. Если не считать того дня, когда я ходила к дому Эрика, а потом мои сестры сидели со мной, пока я заливалась горючими слезами, что-то внутри не позволяет мне в открытую разделять с ними свое горе. Слишком оно свежо, слишком кровоточит. Скорбеть и убиваться всем вместе – это все равно что осквернять наше чудесное воссоединение. Зато с Габи я могу говорить и давать волю скорби. В один из дней я решаюсь спросить его об Эрике. Габи его помнит, но не знает, что с ним сталось. У него есть знакомые врачи в центре репатриации в Татрах, где освобожденные узники концлагерей проводят какое-то время на пути домой. Габи обещает, что спросит у них об Эрике.