Эдит Эгер – Балерина из Аушвица (страница 26)

Клара рассказывает нам еще одну историю, тоже со счастливым концом. Узнав из маминого письма, что нас держат на кирпичном заводе и мы со дня на день ожидаем отъезда в Кеньермезо или еще не пойми куда, Клара пришла в немецкое консульство в Будапеште потребовать, чтобы ее отправили к родным, где бы они ни находились. Охранник у дверей консульства хотел прогнать ее: «Уходи-ка ты подобру-поздорову, девочка. Нечего тебе сюда таскаться». Но Клара не примирилась с отказом. Она попробовала прошмыгнуть в здание за спиной охранника. Тот заметил ее, поймал и принялся избивать: он бил ее по плечам, по рукам, в живот и по лицу. «Убирайся», – повторил он.

«Он избил меня и этим спас мне жизнь», – подводит итог Клара.

Ближе к концу войны русские окружили Будапешт, и нацисты начали с удвоенным рвением вылавливать еще остававшихся в городе евреев. «Всем предписывалось иметь при себе удостоверения личности с указанием имени, вероисповедания и фотографией. Патрули проверяли их на каждом углу и, если там значилось, что ты еврейка, запросто могли убить на месте. Я не хотела ходить со своим, но подумала, что после войны мне понадобится какой-никакой документ, где сказано, кто я такая. Вот и решила отдать его на хранение одной подружке. Она жила возле речного порта, и, чтобы попасть туда, нужно было перейти через мост, а на мосту был кордон, и там проверяли документы. Мне говорят: “Извольте предъявить удостоверение личности”. Отвечаю, что у меня его нет, а стоявшие в кордоне солдаты – сама не знаю почему – взяли и пропустили меня просто так. Наверное, купились на мои голубые глаза и белокурые волосы. Я так и не сходила к подруге, чтобы забрать свое удостоверение назад».

Как там говорила нам мама? Не пускают в дверь – лезь через окно. Двери, ведущей в спасение, не существует. С исцелением та же история. Там только окна. Задвижки, до которых почти не дотянуться, узенькие форточки, слишком тесные щелки, куда не пролезешь, даже если ты очень худая. Но оставаться там, куда ты попала, никак нельзя. Что хочешь делай, а выход найди.

После капитуляции Германии, пока мы с Магдой в Вельсе возвращались к жизни, Клара снова отправилась в консульство, на сей раз советское, поскольку Будапешт находился под контролем освободившей его от нацистов Красной армии. Клара попробовала навести справки о нашей судьбе. Никаких сведений о нас не нашлось, зато русские предложили ей помощь, чтобы добраться до Кошице, в обмен на бесплатный концерт. «Послушать мою игру пришли две сотни советских солдат, а потом меня повезли домой на крыше вагона. Они даже присматривали за мной во время стоянок и когда я спала». В нашей прежней квартире Клара застала полнейший разгром. Мебель и вещи разграблены, в комнатах устроили конюшню, и весь пол был в конском навозе. И пока мы с Магдой в Вельсе заново учились есть, ходить и писать на бумаге свои имена, Клара за деньги давала концерты, а все остальное время драила и скоблила полы.

А потом вернулись мы. Сейчас мы уже излечились от чесотки и по очереди выходим из дома. У нас на троих всего одна пара приличных туфель. Когда наступает моя очередь, я медленно прогуливаюсь по тротуару туда и обратно, сил во мне слишком мало, чтобы уходить от дома далеко. Меня узнает сосед. «Подумать только, ты выбралась, – удивляется он. – А в детстве была такая худышка, одни косточки». Мне бы радоваться. В самом деле, я выжила наперекор всему, у моей истории благополучный конец! А меня гложет чувство вины. Почему именно мне довелось выжить? Я не нахожу ответа. По счастливой случайности? По ошибке?

На стене в гостиной до сих пор висит портрет нашей бабушки – маминой мамы. Темные волосы разделены пробором и собраны в тугой узел на затылке. Несколько непослушных кудряшек падают на гладкий лоб. Бабушка не улыбается, но в ее глазах больше понимания, чем суровости. Она наблюдает за нами взглядом строгим и всезнающим. У мамы вошло в привычку разговаривать с ее портретом, а сейчас так делает Магда. Иногда она просит у бабушки помощи. Иногда ворчит и бранится. «Нацистские ублюдки… Проклятые нилашисты…» Раньше под портретом у стены стояло пианино, но оно пропало. Оно было таким привычным атрибутом нашей жизни, что мы не замечали его, как не замечаешь собственного дыхания. Сейчас в его отсутствие комната как будто осиротела. Магду бесит обнажившаяся пустота на том месте, где стояло пианино. С его уходом из нашей жизни Магда тоже утратила важную частичку себя. Частичку своей индивидуальности. Инструмент, служивший ее самовыражению. Отсутствие пианино Магда компенсирует гневливостью. Она выплескивает свою ярость темпераментно, сочно, в полный голос, давая себе полную волю. Меня восхищает эта ее способность. Я обычно обращаю свою ярость внутрь себя, и она сбивается в тугой ком где-то в районе легких.

Магда день ото дня набирается сил, а я по-прежнему слаба. Боли в позвоночнике все еще мучат меня, из-за чего мне трудно ходить, стеснение и тяжесть в груди не проходят. Я редко выбираюсь из дома. Есть только одно место, куда меня тянет будто магнитом, только один человек, о котором я жажду разузнать, но сначала мне надо набраться сил. Собраться с духом.

Я во всем полагаюсь на сестер: Клара мне заботливая нянька, Магда – источник новостей, моя связь с внешним миром. Однажды Магда прибегает домой запыхавшись и выпаливает: «Пианино! Я нашла его. Оно там, в кофейне. Наше пианино. Его надо вернуть во что бы то ни стало».

Хозяин кофейни даже слышать не хочет, что инструмент действительно наш. Клара с Магдой по очереди приступают к нему с уговорами и мольбами. Они расписывают, как у нас дома проходили камерные концерты, как в них участвовал Янош Штаркер[11], друг Клары из консерватории, такой же, как она, юный гений, виолончелист, и как в год его дебюта на сцене они с Кларой играли концерт в нашей гостиной. Но уговорами хозяина кофейни не пронять. В конце концов Магда находит мастера, который ходил к нам настраивать пианино, и приводит его с собой в кафе. Переговорив с хозяином, настройщик заглядывает под крышку пианино и проверяет серийный номер. «Да, – кивает он. – Это инструмент семьи Элефант». Потом приглашает бригаду грузчиков, и пианино наконец возвращается на свое законное место в нашей гостиной.

Интересно, а у меня внутри есть что-то, что подтверждало бы мою личность, что восстановило бы меня прежнюю? Если нечто подобное и правда существует, как мне найти того, кто поднимет крышку и прочитает заветный код?

В один из дней приходит посылка от тети Матильды. «Валентин-авеню, Бронкс» – значится в обратном адресе. Тетя прислала нам чай и Crisco. Его мы раньше никогда не видели и не имеем понятия, что это растительный кулинарный жир для приготовления блюд и выпечки. И потому едим его просто так, намазывая на хлеб. Мы по многу раз завариваем каждый чайный пакетик. Сколько чашек может получиться из одного?

Мои прогулки по городу становятся теперь длиннее. Цель у них самая практическая. Я наведываюсь во времена своей довоенной жизни. Важнее всего для меня найти Эрика. Но сначала я попробую восстановить менее значимые для меня связи, а потом уже доберусь до самого главного. Я иду в студию, где занималась гимнастикой. И пока не представляю, что скажу своей наставнице, если мы встретимся. Я не уверена, какие чувства она во мне вызовет. Но я должна научиться быть прежней Эдит – той, что выжила, той, что вернулась. В студии открыто. Я поднимаюсь по знакомым ступенькам. Ноздрей касается знакомый запах – смесь пота и резиновых матов, чуть затхлый, чуть горьковатый и немного сладкий. Совсем юные гимнастки упражняются на матах и на бревне. Другие карабкаются по канату, тянут шпагаты. Меня не замечают, ко мне никто не подходит. Я не узнаю никого в зале, да и меня никто не узнает. Я спрашиваю о тренере.

«Когда она придет?» – обращаюсь я к одной из новых наставниц.

Та на мгновение задерживает на мне взгляд, потом качает головой: «Она здесь больше не работает».

Сначала мне кажется, что она уклоняется от ответа, не называет вещи своими именами. Например, если бы кто-то зашел и спросил маму, я бы тоже сказала: «Она здесь больше не живет». Я бы ни за что не смогла произнести: «Она умерла». Но в мире неевреев, и особенно тех, кто пересидел войну дома, банальное выражение – «Она здесь больше не работает» – могло иметь и самый простой смысл. Буквальный. Не отягощенный тайной правдой, которую язык не повернется выговорить.

Конечно, я могу сходить к ее дому, как уже делала когда-то. И на сей раз позвонить в дверь, вместо того чтобы тайком заглядывать в окна. Но я устала. И спина разболелась. И потом, что мы с ней сказали бы друг другу?

По дороге домой какая-то женщина преграждает мне путь и впивается в меня взглядом.

«Вас назад явилось куда больше, чем убыло, – говорит она. – Вы все должны были умереть».

В ее глазах и голосе столько ненависти, что я вспыхиваю от гнева. Откуда ей знать, что я из выживших, что я еврейка? Что побудило ее говорить со мной в таком злобном тоне?

Но какая-то частица внутри меня, как ни странно, согласна с ней. Мы все и правда должны были погибнуть. Тогда не осталось бы никого, кто испытывает эту бесконечную, пронзительную боль потерь.