Эдит Эгер – Балерина из Аушвица (страница 16)

Жужи, домашняя девочка из состоятельной семьи, начинает сдавать. Понемногу, постепенно, день за днем. Она меньше разговаривает, ее взгляд потускнел. Она нехотя и медлительно выполняет то, что предписано лагерным распорядком. Я знаю, что не должна бросать ее погибать в одиночку, что мне надо ее поддержать, не спускать с нее глаз. Пока мы с Жужи бредем на работу в «Канаду», я стараюсь ободрить ее, вспоминаю, как мы собирали вишни в их саду, вспоминаю кисло-сладкий джем, сваренный из тех вишен. Я стараюсь придумать что-нибудь забавное, чтобы хоть чуточку развеселить ее. Она смотрит на меня пустым взглядом.

Однажды вечером я замечаю, что Жужи не притронулась к своей похлебке.

«Отстань от нее», – говорит Магда.

«С чего вдруг? Чтобы тебе досталась ее порция?» – огрызаюсь я. Сама не пойму, с чего это я так взъелась.

До меня доходит, что я переборщила и обидела сестру, когда она отвечает: «Наверное, ты еще маленькая. Ты как была, так и остаешься несмышленышем. Ты и не понимаешь, что только вредишь. Суешься, куда тебя не просят».

Этой ночью я не могу заснуть. Я заставляю себя думать о чем угодно, воображать что угодно, лишь бы отогнать донимающие меня голод, боль и ужас. Наутро я с трудом тащусь на аппель, ноги отяжелели, голова гудит. В момент, когда я вспоминаю, что с утра еще не видела Жужи, какая-то темная фигурка стремглав бежит к опутанному колючкой забору. Это она, Жужи. Если я брошусь к ней, меня пристрелят на месте. Окликну – пристрелят ее. Оба варианта – верная смерть.

«Отвернись», – шепчет мне Магда.

Но я не в силах. Я в оцепенении слежу взглядом за Жужи, когда она с разбега налетает на забор. Это моя вина. Я так сосредоточилась на себе и своей немощи, что забыла подойти к ней сразу после побудки. Ведь можно было что-то сделать, что-то сказать ей, чтобы помешать, не дать такому жуткому исходу случиться.

«Дицу, – говорит мне той ночью сестра, – она уже все для себя решила, и ты ничего не могла бы изменить».

«Я была эгоисткой, – возражаю я. – Я не думала ни о ней, ни о ком другом».

«Если воображаешь, что могла отговорить ее, называй себя Господом Богом», – отвечает Магда.

Все во мне восстает против высказанной ею истины. Я принимаюсь нагромождать доводы, что это я виновата, что это виноват Господь, но сестра сжимает мою руку.

«Засыпай, Дицука», – говорит она.

Я закрываю глаза. Я велю себе набрать в легкие побольше воздуха, заполнить им грудь и живот. И на выдохе выталкиваю из себя весь этот кошмар. Продолжаю ритмично вдыхать и выдыхать. И чувствую, как ко мне подкрадывается сон.

«Если ты в порядке, – тихонько шелестит Магда, – то и я в порядке».

Я ощущаю ее тепло у себя под боком и думаю об Эрике. «Завтра», – говорю я себе. Не когда-нибудь. Не наверное. Завтра. Надежда поднимается в груди и, когда я сглатываю, отдает у меня в горле сладостью.

Глава 8. Пройтись колесом

Приходит настоящая зима со снегом и лютыми морозами, и тощие пальтишки не спасают нас от обжигающих порывов ледяного ветра. В нашем бараке у девушки по имени Анна начинается кашель. Ночами она мечется на нарах, кашель бьет ее, выворачивает наизнанку, не дает продохнуть. Каждое утро я боюсь, что застану ее уже мертвой. В очереди на распределение по трудовым командам я в ужасе ожидаю, что она выдаст себя кашлем и ее отправят на смерть. Но всякий раз Анна поражает меня. Каким-то чудом по утрам она собирается с силами, чтобы проработать весь день, и сохраняет живой блеск в глазах, когда на селекции предстает перед Менгеле с его указующим перстом. Вечером она валится на нары, и кашель снова душит ее.

«Как тебе удается держаться?» – однажды спрашиваю я Анну. Должно быть, она знает какую-то особенную молитву или хранит в памяти чей-то образ, придающий ей сил? Что-то такое, за что она держится и о чем я могла бы ей напомнить, если ей станет хуже. Что-то, что я могла бы приберечь на случай, если Магду или меня накроет черное отчаяние.

«Я слышала, что к Рождеству нас освободят», – отвечает Анна.

Так, значит, она мысленно ведет календарь, педантично отсчитывает дни и часы до освобождения. Она решительно настроена дожить до свободы.

Часть моего сознания порывается уберечь ее от разочарования. Откуда ей знать о ходе боевых действий? У нее нет карты, где бы отмечалось продвижение союзных войск на фронтах. Ее уверенность покоится на зыбкой почве слухов. Но я понимаю, что Рождество служит ей такой же спасительной соломинкой, как мне Эрик, а обратный отсчет дней и часов так же необходим и целителен для нее, как мои мечты о воссоединении с любимым.

«Уже завтра», – говорит Анна в канун Рождества.

«Завтра», – эхом повторяю я.

Наступает Рождество, и на протяжении дня Анна то и дело замирает, прислушивается, вглядывается в сторону самых дальних рядов лагерной ограды; струйки пара от дыхания окутывают ее голову легкой дымкой, на потрескавшихся губах играет улыбка. Но наши освободители так и не приходят. Наступает утро. Анна мертва.

Через несколько дней нас выстраивают еще в одну очередь. Мороз зло кусается. Нам будут наносить татуировки. Жду свой черед. Закатываю рукав, оголяю и протягиваю руку. Я проделываю все это автоматически, просто выполняя то, что от меня требуют. Я так измучена голодом и так промерзла, что впадаю в оцепенение. Знает ли кто-нибудь, что я здесь? Я все время задавалась этим вопросом, и сейчас он лениво проступает в моем сознании, словно просачиваясь сквозь густую пелену тумана. Я не могу вспомнить, как мыслила раньше. Я велю себе снова и снова вызывать в памяти образ Эрика, но, если слишком напряженно думать о нем, воображение отказывается воспроизводить его черты. Надо исхитриться и обманом заставить память работать, застать саму себя врасплох. Где Магда? Это первое, о чем я думаю, когда просыпаюсь, когда нас строем ведут на работу и перед тем, как мы проваливаемся в сон. Я бегаю глазами по сторонам, мне нужно убедиться, что сестра никуда не делась и стоит позади меня. Даже если мы не встречаемся взглядами, я все равно знаю, что она тоже все время следит, рядом ли я.

Мой черед. Я стою перед офицером, в его руке занесенная игла, рядом на столе склянка с чернилами. Он хватает меня за запястье и начинает было прокалывать мне кожу, но вдруг отбрасывает мою руку. «На такую и чернила тратить жалко», – говорит он. И выталкивает меня в другую очередь.

«Очередь на смерть, – говорит ближайшая ко мне девушка. – Это конец».

Она вся посерела, как будто с головы до ног припорошена пылью. Кто-то из впереди стоящих девушек молится. Даже притом что здесь над нами неотступно нависает угроза смерти, меня все равно пронимает. Я вдруг задумываюсь: в чем разница между тем, когда тебя убивают, и тем, когда сама считаешь себя мертвой? Аушвиц делает с тобой и то и другое. Трубы над крематорием безостановочно изрыгают густой дым. Каждый момент может стать последним в твоей жизни. Так стоит ли переживать? Стоит ли вкладывать в это силы? Но все же мне не дает покоя вопрос: если сейчас и вправду мои последние мгновения на земле, следует ли сдаться и покорно ждать конца? Следует ли прожить их так, словно я уже умерла?

«Никогда не угадаешь, что означают их очереди», – говорю я рядом стоящей девушке. Что, если бы неизвестность вселяла в нас любопытство, а не этот пробирающий до самого нутра страх? И тут я вижу Магду. На селекции ее отправили в другую очередь. Посылают ли меня на смерть, на работу или вывозят, как кого-то уже начали вывозить… Какая разница? Лишь одно важно – быть рядом с сестрой и чтобы сестра была рядом со мной. Мы с ней принадлежим к очень немногим здесь счастливицам, кого еще не до конца разлучили с родными. И я не преувеличу, если скажу, что живу ради сестры. Верно и то, что она живет ради меня. На дворе, где мы стоим, настоящая неразбериха. Я не знаю, что означают очереди, по которым нас распределяют. Твердо знаю одно: я должна перейти туда, где Магда, какая бы участь ни ожидала нас впереди – пускай даже смерть. Я разглядываю схваченную ледяной коркой полоску пустого пространства между нашими очередями. Охранники стоят вокруг в оцеплении. В голове у меня пустота – ни мыслей, ни плана. Время еле ползет, но стремительно истекает. Мы с Магдой встречаемся взглядами. Я смотрю в ее синие глаза. В следующий миг я уже в движении. Я кручу колесо – одно за другим, руками в землю, ногами в небо, еще и еще. Охранник тупо уставился на меня. Вот он стоит как обычно. А вот вверх тормашками. Каждый миг я ожидаю получить пулю. Я не хочу умирать, но не могу остановиться и продолжаю крутить колесо за колесом. Он не поднимает автомат. Слишком опешил, чтобы пристрелить меня? Или от меня у него так рябит в глазах, что ему не прицелиться? Он подмигивает мне. Клянусь чем угодно, я правда вижу: он подмигивает. Как будто говорит: ладно, на сей раз твоя взяла.

За те мгновения, когда я полностью завладеваю его вниманием, Магда успевает перебежать через двор в мою очередь. Мы снова вместе. Мы растворяемся в толпе других девушек, тоже ожидающих своей неведомой участи.

Нас гонят через обледенелый двор к железнодорожной платформе. Сюда мы прибыли полгода назад, здесь нас разлучили с папой, здесь с нами доживала свои последние минуты мама. Тогда звучала музыка. Сейчас стоит тишина, если не считать хлестких порывов ветра. Я разучилась замечать эти внешние звуки – бесконечные натиски лютого холода, жадное дыхание из пасти смерти и зимы. В голове теснятся вопросы и ужас, но я так свыклась с ними, что уже не воспринимаю их как мысли. Лишь как ощущение близкого конца.