Эдгар Уоллес – Похищенная картина. Убийство у школьной доски. Обожатель мисс Уэст. Рубины приносят несчастье (страница 90)

— Это пан Доброзлоцкий?

— Нет. Ежи Крабе.

— Вы были в его комнате?

— Да. Я поднялась на второй этаж минут через пятнадцать после ужина, показала письмо и обрисовала свое положение. Пан Крабе обещал одолжить мне немного денег, чтобы я заплатила десять тысяч злотых отцу пострадавшего ребенка и убедила его подождать уплаты остальной суммы. Пан Крабе говорил также, что попробует с ним поторговаться. В конце концов, этому человеку нет никакой выгоды в том, что мой сын попадет в тюрьму. Увидев наличные деньги, он скорее пойдет на уступки. Ежи обещал мне, что займется и разбитой машиной. У него есть друг — владелец ремонтной мастерской. Вероятно, он починит машину за сумму меньше той, которую требует друг моего сына.

— Я сомневаюсь, — заметил полковник, — что десяти тысяч хватило бы на все расходы. Если даже крестьянин уступит, то захочет получить все сразу. Он же понимает, что ваш сын у него в руках.

— Я знаю, что этого мало, но удастся выиграть время. Пан Крабе обещал взять ссуду в кассе взаимопомощи. Он объяснил мне, что и я могу таким образом получить еще десять тысяч. Буду потом выплачивать по тысяче злотых в месяц. За это время соберу причитающиеся мне гонорары. Пан Крабе завтра вечером возвращается в Варшаву. Обещал на этой же неделе поехать в Белосток.

— Комната пана Крабе находится недалеко от номера ювелира. Вы не слышали никакого подозрительного шума в коридоре или в соседних комнатах?

— Не помню. Хотя… Да, несколько раз кто-то прошел по коридору. Пани Зося была в номере не одна. Мне показалось, что там разговаривают. Хлопнула балконная дверь… Кто-то ходил и по балкону.

— Это был мужчина?

— Пожалуй, нет. Я слышала тихие шаги около балконных дверей пана Крабе. Вероятно, это была женщина в мягких туфлях. Но занавески были задернуты, и я никого не видала. В какой-то момент я даже испугалась, что меня увидят у Ежи. Такой пансионат — всегда гнездо сплетен. Я предпочитала этого избежать. Меня устраивало, что шторы опущены, и не было охоты проверять, кто там ходит снаружи. Я постаралась удалиться бесшумно, чтобы меня никто не заметил.

Пани Мария Рогович умолкла. Лишь красные пятна на щеках свидетельствовали, что исповедь далась ей с трудом. Подпоручик вопросительно взглянул на полковника. Тот произнес:

— Если бы вы сразу сказали правду, мы не потеряли бы столько времени. Можете идти к себе в комнату, но вам, как и остальным, воспрещается выходить из виллы. Прошу еще раз внимательно прочитать протокол, расписаться на каждой странице и, если потребуется, исправить ошибки и неточности.

Пани профессор быстро пробежала глазами исписанные листки бумаги, подписала их и вышла из столовой.

— Ее можно было арестовать, — заметил подпоручик. — Я совсем не уверен, что она говорила правду.

— Конечно, правду, — сказал полковник Лясота. — Но всю ли правду? Может быть, о чем-то умолчала или что-то перепутала? Однако не вижу необходимости в ее аресте. Ваше решение отпустить Марию Рогович — прасильное. Покушение на Доброзлоцкого — не ее рук дело.

— Но улики против нее. Есть мотив преступления. Была и возможность совершить нападение. Возвращаясь от Крабе, она могла зайти к ювелиру.

— Вы забыли об одной важной детали.

— О какой? — спросил подпоручик.

— О лестнице, приставленной к балкону. Рогович не могла этого сделать! Разгадав загадку, кто и когда принес лестницу, мы найдем преступника.

Глава седьмая

Со второго этажа спустился один из милиционеров. Он был чрезвычайно возбужден. В руках держал маленький дамский носовой платок, в который были завернуты какие-то предметы.

— Пан поручик, — отрапортовал он. — Мы нашли драгоценности!

Милиционер положил платочек на стол и осторожно развернул. Присутствующие увидели брошку и два колечка с камешками.

— Это не те! — разочарованно протянул подпоручик.

— Но точно такие же, только незаконченные, мы нашли в комнате ювелира.

— Ну и что? — ответил полковник. — Пан Доброзлоцкий изготавливал много побрякушек и продавал в магазины «Цепелии». Это — серебро и полудрагоценные камни. Или просто стекляшки. Украденные драгоценности были из золота и брильянтов! Мелочи, которые вы нашли, стоят не больше нескольких сотен злотых. А драгоценности Доброзлоцкого оцениваются в миллион злотых с лишним.

— Жаль, — вздохнул милиционер. — Мы так обрадовались, когда нашли их в комнате этой чудачки.

— Зофьи Захвытович?

— Не знаю, как ее зовут, — покачал головой милиционер, — но это та, на которую глазеют на улице. Живет в номере рядом с ювелиром.

— В таком случае, — решил подпоручик, — побеседуем теперь с пани Захвытович. Пригласите ее.

Пани Зося не вошла, а «вступила» в столовую, с самой очаровательной из своих улыбок на устах. Занимая место напротив подпоручика, уселась так, чтобы не помять платье, продемонстрировав при этом не только лиловую нижнюю юбку, но и белые подвязки с кружевными лиловыми трусиками.

— Я так благодарна, — затараторила она, — что вы меня наконец вызвали. В салоне стало просто невыносимо… Дамы и господа превратились в мумии. Никто рта не раскрывает. А смотрят друг на друга так, словно каждый из нас — убийца.

— Опасаюсь, что это действительно кто-то из вас.

— Если кто-то и убил, то наверняка художник, Павел Земак.

— Почему вы так думаете?

— Весьма неприятный тип. Все время молчит, а если что и скажет, так непременно гадость. Когда пан Доб-розлоцкий показывал драгоценности, все восхищались и хвалили, а он молчал, только глаза горели, как у волка.

— Правосудие не принимает во внимание чью-либо приятную или отталкивающую внешность, а также привычку говорить гадости. Обвинение выносится на основании более конкретных доказательств.

— Но он же там был!

— Где?

— В комнате пана Доброзлоцкого.

— Вы его видели?

— Я видела, как он зашел, а потом слышала разговор. Если пан Земак выходит из себя — а это с ним постоянно случается, — он говорит очень громко. Моя комната — рядом с комнатой пана Доброзлоцкого. Перегородка тонкая, и хочешь не хочешь, все слышно.

— Что он говорил?

— Орал на ювелира. Некоторые фразы я разобрала: «Это свинство!», «Потакание инстинктам глупого стада!», «Где же подлинное искусство?!», «Настоящий художник так не поступает!», «Вы — заурядный ремесленник, вам бы кастрюли лудить!». А потом хлопнул дверью с такой силой, что у меня на туалетном столике флакончики зазвенели.

— Вы слышали, как он вышел от ювелира?

— Слышала, как дверь хлопнула. Конечно, это он уходил. Ведь когда Рузя принесла чай, его там не было, а Доброзлоцкий лежал на полу.

— Приблизительно в какое время вы увидели, что художник зашел к Доброзлоцкому?

— На часы я не смотрела. Сразу после ужина поднялась наверх. Я собиралась на танцы, надо было поправить прическу.

— Простите, что прерываю, но когда вы вернулись в номер? Может, вы помните, в каком порядке гости выходили из столовой?

— Первым вышел Адась. Простите, пан Адам Жарский. Пошел настраивать телевизор. Вслед за ним — пан Доброзлоцкий. Потом — или пан Крабе, или паня Медяновская. Она собиралась в город. За ними — я. В дверях меня еще остановил пан Земак и сказал какую-то колкость. Я пропустила ее мимо ушей и пошла к себе. Минут десять пробыла в комнате, а потом решила воспользоваться ванной. Вышла в коридор, но вспомнила, что наша ванная не работает, а другую на этом этаже жена директора заперла и не пускает туда гостей. Тогда я вернулась к себе и заметила, что пан Земак спускается по лестнице с третьего этажа, где он живет, и входит в комнату моего соседа. Он даже не постучал в дверь!

— Вам знакомы эти колечки и брошка? — подпоручик показал пани Захвытович серебряные безделушки, найденные у нее в номере.

Пани Зося ничуть не смутилась.

— Вижу, что наша доблестная милиция рьяно взялась за дело. Вы обыскали мою комнату? Они лежали на туалетном столике.

— Откуда у вас эти вещи?

— Это не мои, а пана Доброзлоцкого. Он мне их одолжил.

— Как это произошло? Расскажите подробно.

— После обеда пан Доброзлоцкий показывал нам свои драгоценности и даже прочитал интересную лекцию, как один скифский царь надул то ли англичан, то ли французов. И прочее… Но брильянты были великолепны! Я их примерила. Ожерелье было мне очень к лицу. Вообще у меня такая внешность, что драгоценности, особенно брильянты, на мне смотрятся восхитительно! Вечером я собиралась на танцы и попросила ювелира одолжить мне этот гарнитур — ожерелье, кольцо и серьги. Если б я в таком виде вошла в залу «Ендруся», оркестр бы умолк, а бабы попадали в обморок!

— И вы бы рискнули появиться на публике в столь дорогостоящих украшениях? Ведь это чуть ли не два миллиона злотых!

— Ничего бы с ними не случилось. При мне были бы два местных парня, оба — спортсмены. Они бы меня охраняли. Их называют моей «гуральской гвардией». Если бы ювелир согласился, ему же было бы лучше. Самых ценных украшений при нем бы не оказалось, и никто бы на него не напал.

— А откуда взялись эти серебряные безделушки?

— Я ж говорю, а вы меня перебиваете! Вернувшись с ужина, я решила еще раз попросить пана Доброзлоц-кого. Может, он отказал из-за присутствия третьих лиц? А с глазу на глаз станет сговорчивее? Я постучала и вошла. Пан Доброзлоцкий читал книгу, предложил мне сесть и угостил шоколадными конфетами. Он ведь бросает курить. У него с собой всегда карамельки или шоколад. Заодно и других угощает. Я просила одолжить мне колье, даже обещала его поцеловать. Но он сказал, что брильянты принадлежат не ему и дать их он не может. Даже в том случае, если пойдет вместе со мной, как я предложила. Зато он достал другую шкатулку, но не металлическую, а обыкновенную, которыми гурали торгуют, выбрал два колечка и эту брошку, дал мне и сказал: «Это серебро великолепно подойдет к вашему красивому платью, а колечки прямо созданы для этих прелестных пальчиков».