Эдгар Уоллес – Под прицелом (страница 8)

Тони не жаловал людей, склонных драматизировать свои поступки. — Ты отличный парень.

Джимми узнал новости из вечерних газет и был потрясен. Еще два дня назад он сидел за одним столом с этим человеком — живым существом, у которого было прошлое и планы на будущее, а теперь тот превратился лишь в объект любопытства для полицейских и имя в кричащем заголовке.

— Как думаешь, кто это сделал? — спросил он Тони. — Я сделал, Джимми, — Перелли не сводил глаз с парня. — Да. Этот тип вчера пытался меня остановить. Наставил на меня пулемет — какова наглость! — Так это ты был в машине, по которой стреляли? — недоверчиво переспросил Джимми.

Он читал о стрельбе на Мичиган-авеню, но имен в прессе не называли. Перелли кивнул. — Я. — Ты уверен, что это был именно Камона? — Джимми всё еще сомневался.

Тони Перелли тихо рассмеялся. Его забавлял эффект, который произвело его признание.

— Так уж тут всё устроено, Джимми — убийство за убийством! Я не хочу никого убивать, но что делать, если эти ребята приходят за тобой? Для нас нет закона, Джимми: мы сами себе и полиция, и палачи. Если парень прописывает тебе «высшую меру», ты должен ответить ему тем же, а если он доберется до тебя, твои ребята должны за тебя поквитаться. Вот так это работает. Допустим, пойду я в полицию и скажу: «Мистер Камона наставил на меня пулемет». И что скажут все эти законники? «Доказательства! Где ваши доказательства?» А единственное мое доказательство — это мои глаза и вот это, — он постучал себя по груди. — В этом рэкете одно из двух: либо ты шлепаешь, либо тебя. Теперь понимаешь, Джимми? Закон не на нашей стороне. Мы не можем притащить парня к судье и сказать: «Он меня подставил» или «Он мне задолжал и не платит». Мы не можем добиться судебного запрета против тех, кто лезет на нашу территорию, и не можем дать рекламу: «Наше пойло лучше, чем у конкурентов». Единственный закон, который мы знаем, — это тот, что мы получаем от адвокатов и легавых. А легавый ничего не значит, если он у нас на зарплате.

— Убивать человека… в холодном рассудке… это кажется ужасным.

Перелли покачал головой. — Убивать в горячке, сгоряча — вот что ужасно. Потому что в девяти случаях из десяти ты ошибаешься и убиваешь того, кого не следовало бы, кого ты не хотел убивать. Посмотри на войну, Джимми — я там был. Убивали парней, которых в глаза не видели — отличных ребят, наверняка. Они ничего плохого не сделали, но мы просто шли и убивали их, а они — нас. В этом нет смысла. Но когда мы убираем человека, для этого есть причина, и это стоит того, чтобы быть сделанным. Поступки сгоряча обычно глупы, а те, что делаются с холодным расчетом, — единственно стоящие.

Так Джимми получил свой первый урок этики преступного мира, и, будучи молодым, он был впечатлен.

— Держись поближе к Шону О’Доннеллу, — напутствовал его Перелли. — Может, со временем станешь нашим «решалой».

Макграт пересказал ему разговор, который состоялся у него с Шоном.

— Отлично, — кивнул Перелли. — Мы с ним мыслим одинаково. Может, ты и займешь место Виктора, а для тебя это будет означать большие деньги, Джимми.

В глубине души он понимал, что никто не сможет заменить Виктора Винсетти. Тот с самого начала был пропитан традициями этого странного преступного мира, обладал исчерпывающим знанием его кодекса, основанным на личном общении с каждым его представителем.

Один за другим Джимми знакомился с верхушкой банды. Анджело с его ленивой улыбкой и едким чувством юмора ему понравился. Хвастливый Кон О’Хара произвел менее приятное впечатление. Наконец он встретил Мин Ли. Он слышал о ней и сгорал от любопытства — насколько слухи соответствуют истине. Её красота буквально сбила его с ног. Природное очарование девушки лишь подчеркивалось роскошной обстановкой. Тони не жалел на неё денег. Он заказывал с Востока шелка, которые стоили дороже золота того же веса. В буквальном смысле слова он сменил обивку мебели на шпалеры, которые бы лучше оттеняли её кожу. Джимми ушел после той первой встречи с чувством, будто пустота в его душе внезапно заполнилась. Он влюбился в Мин Ли с первой секунды. С тех пор он стал заходить очень часто, и Мин Ли со всей серьезностью наблюдала за этим. В её жизни был лишь один мужчина — Тони Перелли, и другого быть не могло.

Мин Ли смотрела в завтрашний день, зная, каким пугающим он может оказаться. От родителя-европейца она унаследовала философию, которая прекрасно уживалась с её восточной натурой.

Однажды Тони спросил, любит ли она его, и она так долго медлила с ответом, что его самолюбие — крайне уязвимое место — болезненно заныло.

— Полагаю, что так; думаю, что да; да, — сказала она. — Наверное, я просто не знаю, что такое любовь. Те девушки, что приходят сюда, болтают о ней так, будто это массаж лица или новый фильм. Я не умею об этом говорить. Ты пугаешь меня — вот и всё, что я знаю.

Он посмотрел на неё; в складке на лбу, в застывшем лице, в холодном прищуре его глаз застыл вопрос.

— Любишь меня, а? Представь, что в холле ждет человек, и я скажу тебе: «Мин Ли, выходи, он там со своими стрелками, и первый, кто переступит порог, будет убит». Ты бы…

Она рассмеялась. Она смеялась очень редко, и это был тихий смех европейца, а не пронзительное хихиканье китайских девчонок, которое он привык слышать.

— Я бы вышла, да, конечно.

Его дыхание участилось. — Тебя бы убили, Мин Ли, понимаешь? Она кивнула. — Это пустяки, — бросила она. — А ради кого-то другого ты бы сделала это? Она задумалась, нахмурив брови. — Нет, — ответила она наконец. — Ни ради кого другого.

Широкая улыбка озарила его мясистое лицо, карие глаза заблестели. — Так это и есть любовь, маленькая ты дурочка! Ты моя прелесть! Он сгреб её в охапку и долго, страстно целовал.

4

Тони Перелли много думал о своем новейшем рекруте. Джимми ему нравился — настолько, насколько он вообще был способен симпатизировать кому-либо, — но он думал о нем слишком много. Джимми стал для него своего рода забавным раздражителем. Тони постоянно прикидывал, какое место тот мог бы занять в организации, но парень никуда не вписывался. Для «решалы» ему не хватало выдержки и опыта.

Он не был трусом, но, казалось, был неспособен на убийство. Не то чтобы Тони называл «убийством» устранение недружелюбного конкурента или того, кто покушался на его собственную жизнь.

Зато Джимми отлично вписался в обстановку апартаментов Тони. Он был внимателен к Мин Ли и, очевидно, влюблен в неё. Тони это не беспокоило: он воспринимал это как своего рода комплимент — то, что парень из колледжа одобряет и подтверждает его выбор.

Что с ним делать? Раз или два у Тони возникало желание сунуть Джимми в руку «штуку» баксов и отправить его «Двадцатым веком» в Нью-Йорк. Он мог это сделать, ведь Джимми не был «в деле» по-настоящему. Он не знал никаких секретов, не был посвящен ни в какие тайны, кроме того признания Тони о смерти Винсетти. И почему-то Тони отметал мысль, что этот мальчик когда-нибудь даст против него показания, даже если бы и смог.

Келли начал проявлять интерес к парню, что было в каком-то смысле прискорбно. Комиссар полиции был умен; Тони никогда не недооценивал его интеллект или талант «ловца человеков». Проницательный, холодный, беспощадный, и всё же с жилкой доброты, о которой подозревали немногие.

У него была привычка заявляться без предупреждения, причем обычно в самые неподходящие моменты. Как-то поздно вечером он зашел к Тони и увидел Мин Ли — уже не в первый раз. Девушка ему нравилась; в Келли было много отеческого, а еще он обладал сардоническим чувством юмора, находившим удовлетворение в мысли, что именно Мин Ли уронила свое достоинство, приняв покровительство ганстера.

— Роскошно живешь, Мин Ли? — спросил он. Тони ухмыльнулся. — Роскошно ли она живет? Да эта крошка только начала жить, когда переехала сюда. — А когда она начнет умирать? — спросил Келли, не сводя глаз с девушки.

Тони нахмурился. Смерть — естественная смерть — была для него отвратительной темой. Он, живший под вечным прицелом, не знавший ни дня, ни часа, когда из тени выскочит заклятый враг и вылетит роковая пуля, питал суеверный ужас перед болезнями с возможным летальным исходом.

— Ах, что вы такое говорите, шеф! Здесь жизнь и счастье. Зачем вы пугаете мою девочку разговорами о смерти? Келли посмотрел на него с кривой усмешкой. — Тебя это пугает больше, я полагаю, — заметил он. — Что это за новый пацан околачивается с твоими головорезами?

Тони изобразил крайнее недоумение. — Я вас не понимаю… — Прекрасно понимаешь — Макграт. — О, Джимми! — Тони снисходительно улыбнулся. — Он друг моего друга. Приехал из Нью-Йорка. — Почему он не мог остаться в Нью-Йорке и пройти заочные курсы по убийству?

Тони укоризненно покачал головой. — Ужасное слово, — сказал он. — Убийство! В Чикаго слишком много убийств. Иногда я спрашиваю себя: исполняет ли полиция свой долг? А потом думаю: «Ну, мой друг мистер Келли на посту, значит, всё будет хорошо, и бандитов поймают и отправят на электрический стул». — И от этих мыслей тебе спится спокойнее, а? — хмыкнул Келли и повторил свой вопрос. — Что я буду делать с Джимми? Не знаю. Он хороший мальчик, замечательный мальчик. Он не годится для рэкета — слишком уж американский джентльмен. Думаю, я подыщу ему какое-нибудь дельце в Канаде. — Он новый «решала»? — спросил Келли. — Решала? — Тони изобразил полную растерянность.