Эдгар По – Заживо погребенные (страница 45)

– Нет, благодарствуйте, – отвечал я, – сказать правду, я не особенный охотник до телятины a la S-te… Как это? – Она вредна для моего желудка. Я вот лучше попробую кролика.

На столе было несколько блюд с обыкновенным французским кроликом, как мне показалось. Это превосходное кушанье, которое я могу рекомендовать всякому.

– Пьер, – крикнул хозяин, – перемените прибор господина и предложите ему кролика au сhat.

– Кролика… как?

– Кролика au chat.

– Благодарю вас, я передумал. Я лучше отрежу себе ветчины.

«Бог знает, что подают за столом, – подумал я, – у этих провинциалов. Не хочу их кролика au chat, или их кошку au-кролик».

– А то еще, – заметил какой-то господин с наружностью покойника, возобновляя прерванную нить разговора, – а то еще был у нас пациент, вообразивший себя кордовским сыром. Он вечно ходил с ножом и предлагал всем и каждому отрезать ломтик от его ноги.

– Он, без сомнения, был большой чудак, – заметил другой, – но еще чуднее субъект, известный всем нам, за исключением этого незнакомого господина. Я говорю о том пациенте, что воображал себя бутылкой шампанского и вечно щелкал и шипел… вот так…

Тут он неожиданно засунул большой палец правой руки за левую щеку и, выдернув его со звуком, напоминавшим хлопанье пробки, зашипел и засвистел, очень искусно подражая звуку пенящегося шампанского. Заметно было, что эта выходка не понравилась г-ну Мальяру, однако он ничего не сказал, и разговор продолжался в прежнем духе.

– А помните вы чудака, – вымолвил маленький худенький господин в огромном парике, – который воображал себя лягушкой. Жаль, что вы не видали его, сударь, – продолжал он, обращаясь ко мне, – он замечательно верно подражал лягушке. Я могу только пожалеть, милостивый государь, что этот человек не был на самом деле лягушкой. Его кваканье, вот так: о-о-о-о-кх! о-о-о-о-кх! – была прекраснейшая нота в мире – си-бемоль; а если бы вы посмотрели, как он клал локти на стол… вот так… выпив два-три стаканчика… и разевал рот… таким манером… и выкатывал глаза… вот этак… и моргал с поразительной быстротой, вы бы подивились, милостивый государь, да, уверяю вас, вы бы подивились гениальности этого человека.

– Я совершенно уверен в этом, – сказал я.

– А Пти Гальяр, – подхватил один из собеседников, – помните, он считал себя щепоткой нюхательного табаку и все огорчался, что не может уместиться между своими же большим и указательным пальцами.

– А Жюль Дезульер, тоже гений своего рода, помешался на том, будто он тыква. Вечно приставал к повару с просьбой сделать из него кашу, но тот с негодованием отказывался. А мне кажется, тыквенная каша a Ja Desouliers могла бы оказаться превосходным блюдом.

– Вы изумляете меня! – сказал я и вопросительно взглянул на г-на Мальяра.

– Ха! Ха! Ха! – разразился он, – Хе! Хе! Хе! Хи! Хи! Хи! Хо! Хо! Хо! Хорошо сказано, очень хорошо. Не изумляйтесь, mon ami; этот господин большой шутник, drôle[202], вы не должны принимать его слова буквально.

– А Буффон Ле-Гран, – заметил другой собеседник, – тоже был курьезный субъект. Он рехнулся от любви и вообразил, что у него две головы: одна – голова Цицерона, а другая – двойная: верхняя половина до рта – Демосфена, нижняя – лорда Брума. Возможно, что он ошибался, но вы бы, пожалуй, поверили ему: так он был красноречив. У него была непреодолимая страсть произносить речи. Например, он вскакивал на стол, вот так…

Но тут сосед положил ему руку на плечо и что-то прошептал на ухо, после чего говоривший сразу умолк и откинулся на спинку стула.

– А Буллар, волчок, – сказал его сосед, – я называю его волчком, потому что его действительно преследовала странная, но не лишенная основания мысль, будто он превратился в волчок. Вы бы померли со смеха, глядя, как он вертелся. Он мог вертеться на каблуке целый час, вот таким образом…

Но тут его приятель, которого он остановил за минуту перед тем, оказал ему такую же услугу.

– Ваш г-н Буллар, – взвизгнула старая леди, – просто сумасшедший и очень глупый сумасшедший. Кто же, позвольте вас спросить, слыхал когда-нибудь о человеке-волчке? Какой вздор. Мадам Жуаез гораздо рассудительнее. У нее тоже была мания, но мания, подсказанная здравым смыслом и доставлявшая много удовольствия всем, кто пользовался честью быть знакомым с нею. Она убедилась после долгих размышлений, что какая-то случайность превратила ее в петуха, и вела себя сообразно с этим убеждением. Она хлопала крыльями с изумительным эффектом… так… так… так… а ее пение было восхитительно! Куку-реку! Ку-ку-ре-ку! Ку-ку-ре-е-ку-у-у-у-у-у-у!..

– Мадам Жуаез, прошу вас вести себя прилично! – перебил хозяин очень сердито. – Или держите себя, как подобает даме, или ступайте вон из-за стола, – одно из двух.

Дама (я очень удивился, услышав ее фамилию после того, как она только что описала мадам Жуаез) вспыхнула и, по-видимому, крайне смутилась. Она понурила голову и не отвечала ни слова. Но другая, помоложе, вмешалась в разговор. Это была моя красавица из маленькой гостиной.

– О, мадам Жуаез была сумасшедшая! – воскликнула она. – Но Евгения Сальсефетт… вот у кого было много здравого смысла. Эта прекрасная, скромная девушка находила неприличным обыкновенный способ одеваться. По ее мнению, следовало одеваться так, чтобы быть снаружи, а не внутри платья. В конце концов, это очень просто. Нужно сделать так… и вот так… так… так… а затем вот так… так… так… а затем…

– Mon Dieu![203] Ma'mzelle Сальсефетт! – крикнула разом дюжина голосов. – Что вы делаете?.. Невозможно!.. Перестаньте!.. Мы знаем, как это делается!.. Довольно!.. – Несколько человек вскочили с мест, чтобы помешать ma'mzelle Сальсефетт превратиться в Венеру Медицейскую, как вдруг из отдаленной части здания раздались отчаянные вопли, разом остановившие девушку.

Эти крики сильно подействовали и на мои нервы, но на остальную компанию жалко было смотреть. Я никогда не думал, что разумные существа могут так перепугаться. Они все побледнели, как трупы, и, скорчившись на своих стульях, сидели, дрожа от страха и прислушиваясь к крикам. Крики снова раздались громче и, по-видимому, ближе, потом в третий раз очень громко; и в четвертый гораздо тише. Когда шум затих, присутствие духа вернулось к собеседникам, и снова посыпались анекдоты. Я решился спросить о причине шума.

– Чистые пустяки, – сказал г-н Мальяр. – Мы привыкли к подобным происшествиям и не придаем им значения. Время от времени сумасшедшие подымают крик все сообща, как это случается со стаей собак ночью. Бывает иногда, что за этим концертом следует попытка освободиться, которая, конечно, угрожает некоторой опасностью.

– А много у вас сумасшедших?

– В настоящую минуту всего десять человек.

– Преимущественно женщин, я полагаю?

– О нет, все до единого мужчины, и здоровые молодцы, доложу вам.

– В самом деле! А я всегда слышал, будто большинство помешанных принадлежит к слабому полу.

– Вообще да, но не всегда. Несколько времени тому назад здесь было около двадцати семи пациентов, и в том числе не менее восемнадцати женщин; но в последнее время обстоятельства существенно изменились, как вы сами видите.

– Да, существенно изменились, как вы сами видите, – подтвердил господин, оборвавший платье ma'mzelle Лаплас.

– Да, существенно изменились, как вы сами видите, – подхватила хором вся компания.

– Придержите языки! – крикнул хозяин с бешенством. Последовало гробовое молчание, длившееся с минуту. Одна из дам буквально исполнила приказание г-на Мальяра, высунув язык, оказавшийся необычайно длинным, и покорно схватившись за него обеими руками.

– А эта милая дама, – шепнул я г-ну Мальяру, – эта почтенная леди, что сейчас говорила и пела по-петушиному, она совершенно безопасна? Совершенно безопасна?

– Безопасна? – произнес он с непритворным изумлением. – Что… что вы хотите сказать?

– Немножко того? – сказал я, дотронувшись до своего лба. – Но, разумеется, чуть-чуть… ничего опасного, да?

– Mon Dieu! Что это вам пришло в голову? Эта дама, моя давнишняя приятельница, мадам Жуаез, так же здорова, как я сам. Она немножко эксцентрична, но, знаете, все старушки, все очень старые старушки более или менее эксцентричны.

– Конечно, – сказал я, – конечно, а остальные леди и джентльмены…

– Мои друзья и смотрители дома, – перебил г-н Мальяр, выпрямляясь с некоторой hauteur[204], – мои добрые друзья и помощники.

– Как? Все они? – спросил я. – И дамы?

– Разумеется, – отвечал он, – без дам мы бы ничего не могли поделать; это лучшие няньки для сумасшедших. Знаете, они справляются с ними на свой лад; их блестящие глаза производят чудесное действие – чаруют, как глаза змеи, знаете.

– Конечно, – сказал я, – конечно! Они держат себя немножко странно, не правда ли? Немножко чудачки, а? Вы не находите?

– Странно?.. Чудачки? Вы в самом деле так думаете? Правда, мы, южане, не охотники до церемоний, живем в свое удовольствие, пользуемся жизнью и всякого рода увеселениями.

– Конечно, – повторил я, – конечно!

– Кажется, это Clos de Vougeot немножко того, немножко крепко… а, правда?

– Конечно, – сказал я, – конечно. Кстати, monsieur, система, которую вы применяете ныне вместо знаменитой системы поблажки, очень строга?

– Ничуть. Строгое заключение необходимо, но пользование, собственно медицинское пользование, скорее приятно для больных.