Эдгар По – Заживо погребенные (страница 44)

– При вашей прежней системе, – сказал я, повторяя его слова, – значит система поблажки, о которой я столько наслышался, оставлена вами?

– Несколько недель тому назад, – отвечал он, – нам пришлось навсегда отказаться от нее.

– В самом деле? Вы удивляете меня!

– Мы нашли безусловно необходимым, милостивый государь, – отвечал г-н Мальяр со вздохом, – вернуться к старинным порядкам. Опасность системы поблажки всегда была громадна, а преимущества ее сильно преувеличены. Я думаю, что если был где-нибудь убедительный опыт в этом отношении, так именно у нас. Мы делали все, что могла внушить гуманность. Я жалею, милостивый государь, что вам не случилось побывать здесь раньше, – вы бы могли судить сами. Впрочем, вы, вероятно, знакомы с системой поблажки, с ее деталями?

– Не вполне. Слышал о ней только из третьих и четвертых рук.

– Основа этой системы – потакать желаниям пациентов. Мы не противоречим никаким причудам, зародившимся в их мозгу. Напротив, мы даже поощряем их; и таким путем удавалось достигнуть самого надежного исцеления. Никакой аргумент не действует на сумасшедшего сильнее reductio ad absurdum[194]. Например, у нас были пациенты, воображавшие себя цыплятами. Лечение: соглашаться с этим фактом, настаивать на том, что это факт, укорять пациента в непоследовательности, если он не сообразуется с этим фактом – например, не хочет питаться исключительно цыплячьим кормом. Немножко крупы и песка делали чудеса в этом отношении.

– В этом и заключалось все лечение?

– Никоим образом. Большое значение имели развлечения всякого рода – музыка, танцы, гимнастические упражнения вообще, карты, книги и т. п. Мы делали вид, что лечим пациента от какого-нибудь физического недуга, и самое слово «помешательство» никогда не произносилось. Главное было заставить каждого помешанного наблюдать за товарищами. Если сумасшедший увидит, что вы полагаетесь на его ум и порядочность, он будет ваш телом и душой. Таким путем нам удалось довести до минимума число смотрителей.

– И вы не применяли никаких наказаний?

– Никаких.

– И никогда не запирали ваших пациентов?

– Очень редко. Случалось иногда, что в болезни наступал кризис, или она внезапно принимала буйный характер, – в таких случаях приходилось запирать пациента в отдельную камеру, чтобы не заразить других, и держать его в одиночном заключении до возвращения родственникам, потому что с буйным помешательством нам нечего делать. Такие пациенты помещаются обыкновенно в общественные госпитали.

– А теперь все это изменилось, и вы думаете, к лучшему?

– Несомненно. Наша система имела свои невыгодные, даже опасные стороны. Теперь она, к счастью, отвергнута во всех Maisons de Sante Франции.

– Ваши слова крайне удивляют меня, – отвечал я, – я был уверен, что в настоящее время только эта система и применяется по всей Франции.

– Вы еще молоды, друг мой, – возразил хозяин, – но время научит вас полагаться только на собственное суждение, не доверяя россказням других. Не верьте ничему, что вы слышите, и только наполовину верьте тому, что видите. Очевидно, какие-нибудь невежды ввели вас в заблуждение насчет Maisons de Sante. После обеда, когда вы отдохнете, я охотно покажу вам лечебницу и ознакомлю вас с системой, которая, по моему мнению и по мнению всех, кто имел случай наблюдать ее действие, далеко превосходит все остальные.

– Это ваша система? – спросил я. – Вами изобретенная?

– Я горжусь тем, что могу признать ее своею, – отвечал он, – по крайней мере, до некоторой степени.

В такой беседе мы провели час или два с г-ном Мальяром. Он показал мне сад и оранжереи, имевшиеся при лечебнице.

– Я подожду знакомить вас с моими пациентами, – заметил он. – Их выходки всегда более или менее расстраивают нервного человека. Я не хочу отбивать у вас аппетит. Сначала мы пообедаем. Я угощу вас телятиной a la Sainte Menehould, цветной капустой sauce veloute, стаканчиком Clos Vougeot – для укрепления нервов.

В шесть часов слуга объявил, что кушать подано, и мы отправились в обширную salle à manger[195], где уже собралось многочисленное общество – человек двадцать пять или тридцать. Все это был с виду народ порядочный, хорошего воспитания, хотя их костюмы показались мне слишком нарядными, отзывались показной пышностью de vieille court[196]. Дамы составляли добрых две трети всех присутствующих, и туалеты многих далеко не удовлетворяли понятиям современного парижанина о хорошем вкусе. Например, некоторые из дам, которым нельзя было дать менее семидесяти лет, были увешаны драгоценностями: браслетами, кольцами, серьгами и декольтированы до неприличия. Я заметил также, что лишь немногие костюмы были хорошо сшиты, по крайней мере, лишь немногие хорошо сидели на своих владельцах. В числе дам я увидел и девушку, с которой г-н Мальяр познакомил меня утром; но, к моему удивлению, на ней оказались фижмы, ботинки с высокими каблуками и заношенный чепчик из брюссельских кружев, слишком большой для ее головы и придававший ее лицу какое-то смешное выражение миниатюрности. Когда я в первый раз увидел ее, она была в глубоком трауре, который очень шел ей. Словом, костюмы всего общества отличались странностью, которая напомнила мне о системе поблажки. Я даже подумал, что г-н Мальяр решился обманывать меня, пока не кончится обед, опасаясь, что мне будет неприятно обедать в обществе сумасшедших. Но я вспомнил, что обитатели южных провинций, как мне говорили еще в Париже, народ крайне эксцентричный, с устарелыми понятиями; а когда я поговорил с двумя-тремя из присутствующих, мои сомнения окончательно рассеялись.

Столовая, хотя, быть может, достаточно удобная и просторная, не отличалась изящным убранством. Например, на полу не было ковров; впрочем, это весьма обычное явление во Франции. Окна были без занавесей; закрытые ставни укреплялись железными полосами крест-накрест, как в наших лавках. Комната составляла пристройку к château[197]; поэтому окна находились на трех сторонах прямоугольника, а дверь с четвертой. Всех окон было не менее десяти.

Обед отличался пышностью. Стол был загроможден блюдами со всевозможными кушаньями, в изобилии поистине варварском. Я никогда в жизни не видал такой расточительности по части съестных припасов. Впрочем, они были приготовлены довольно безвкусно; а мои глаза, привыкшие к мягкому освещению, жестоко страдали от чудовищного блеска бесчисленных восковых свечей в серебряных канделябрах, расставленных на столе и по всей комнате, где только можно было их поместить. Несколько лакеев прислуживали за обедом, а на возвышении в углу сидели семь или восемь человек с флейтами, скрипками, тромбонами и барабаном. Они жестоко надоедали мне во время обеда оглушительным шумом, который должен был изображать музыку и, по-видимому, доставлял большое удовольствие всем, кроме меня.

В общем я не мог не заметить во всем этом много bizarre[198]. Но ведь на свете немало разного народа со всевозможными взглядами и привычками. Я столько путешествовал, что не мог не сделаться поклонником правила: nil admirari[199]. Итак, я спокойно уселся рядом с хозяином и, чувствуя волчий аппетит, принялся уписывать предлагаемые мне блюда.

Вскоре разговор оживился. Дамы, как водится, принимали в нем большое участие. Я скоро убедился, что вся компания состоит из образованных людей, а сам хозяин неистощим по части забавных анекдотов. Он охотно говорил о своем директорстве в Maison de Santé, да и вообще, к моему удивлению, помешательство служило главной темой разговоров. Множество забавных историй было рассказано о различных пунктах помешательства.

– Был у нас один субъект, – сказал маленький толстый джентльмен, сидевший рядом со мною, – который воображал себя чайником. Между прочим, замечательно часто эта химера заходит в головы помешанных. Вряд ли найдется сумасшедший дом во Франции, в котором бы не оказалось человека-чайника. Наш пациент воображал себя чайником из британского металла и каждый день чистился мелом и уксусом.

– А то еще, – заметил рослый джентльмен, сидевший напротив, – был у нас господин, считавший себя ослом, что, впрочем, было совершенно верно, если говорить аллегорически. Пребеспокойный был пациент, и нам пришлось-таки с ним повозиться. Не хотел ничего есть, кроме сена, но от этого мы его отучили, настаивая, чтобы он не ел ничего другого. А главное, он постоянно лягался… вот так… так…

– Господин Кок! Пожалуйста, угомонитесь, – перебила его старая леди, сидевшая рядом. – Не дрыгайте ногами! Вы оборвали мне платье! Какая надобность, скажите пожалуйста, пояснять свой рассказ на деле? Наш друг, без сомнения, и так понимает вас. Честное слово, вы почти такой же осел, как тот несчастный, о котором вы рассказывали. Вы лягаетесь удивительно натурально.

– Mille pardons! Ma'mzelle![200] – возразил г-н Кок. – Тысячу извинений! Я не имел намерения оскорбить вас. Ма'mzelle Лаплас, соблаговолите оказать мне честь чокнуться со мною.

Тут г-н Кок низко поклонился, церемонно поцеловал кончики своих пальцев и чокнулся с Ма'mzеllе Лаплас.

– Позвольте мне, mon ami[201], – сказал г-н Мальяр, – обращаясь ко мне, – позвольте мне предложить вам кусочек телятины, я уверен, что она вам очень понравится.

В эту минуту трое здоровых лакеев благополучно водрузила на стол огромное блюдо с какой-то массой, показавшейся мне с первого взгляда чем-то чудовищным. Вглядевшись повнимательнее, я убедился, однако, что это просто теленок, зажаренный целиком, с яблоком во рту, как приготовляют в Англии зайцев.