Когда владело исступленье им.
2
Что это было? То ли наважденье
От чар луны в глухой полночный час?
То ль краткий миг внезапного прозренья,
Что раскрывает больше тайн для нас,
Чем древние оккультные ученья?
То ль просто мысль, что в плоть не облеклась,
Но, как роса траву в начале лета,
Живит рассудок, несмотря на это?
3
Как вид того, что любишь всей душой,
Ленивые зрачки нам расширяет,
Иной предмет, в который день-деньской
Любой из нас привычно взор вперяет,
В нежданном свете предстает порой
И глубиной своею изумляет.
Лишь звон разбитой арфы душу так
Пронзает. – Это символ, это знак
4
Того, что нам сулят миры другие
И в красоте дает провидеть тут
Создатель лишь таким сердцам, какие —
Не будь ее, – от неба отпадут,
Поскольку бой в себе они, слепые,
Не с верою, но с божеством ведут,
Чтобы себя, его низринув с трона,
Венчать своей же страстью, как короной.
A Dream[29]
In visions of the dark night
I have dreamed of joy departed —
But a waking dream of life and light
Hath left me broken-hearted.
Ah! what is not a dream by day
To him whose eyes are cast
On things around him with a ray
Turned back upon the past?
That holy dream – that holy dream,
While all the world were chiding,
Hath cheered me as a lovely beam
A lonely spirit guiding.
What though that light, thro’ storm and night,
So trembled from afar —
What could there be more purely bright
In Truth’s day-star?
Сон
Я радости ушедшей след
Ищу в виденьях ночью —
Мне сердце разбивают свет
И сон, что зрю воочью.
И впрямь – не сон ли все тому,
Чей взор по окоему
Скользит, но видит только тьму
И обращен к былому?
О сон святой! – тот сон святой
Мне в жизни безысходной
Воистину горит звездой,
Звездою путеводной.
Не знаю, чьи в глухой ночи
Лучи блистают ясно, —
Но разве Истины лучи
Так ярки и прекрасны?
«The happiest day – the happiest hour…»[30]
The happiest day – the happiest hour
My sear’d and blighted heart hath known, 
