Эдди Яку – Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме (страница 3)
Церемония вступления в профсоюз проводилась с большой торжественностью. Здесь даже лучше подойдет слово «посвящение», а не «вступление». Я предстал перед собравшимися, чтобы публично принять благодарность за свои профессиональные успехи от Мастера – главы Союза точного машиностроения, который был одет в традиционную синюю мантию с красивым кружевным воротником.
«Сегодня мы принимаем ученика Вальтера Шляйфа в один из лучших профсоюзов Германии», – объявил он. И я сразу же разрыдался. При всех!
Мастер слегка встряхнул меня за плечо и попытался успокоить: «Да что случилось? Ведь это один из лучших дней твоей жизни! Ты должен гордиться!»
Но я был безутешен. Мне было невыносимо грустно из-за того, что рядом нет моих родителей. Я так хотел, чтобы они увидели, чего я достиг, и чтобы мой наставник понял, что я не несчастный сирота Вальтер Шляйф, а Эдди Яку, у которого есть любящая семья. И что мне очень-очень больно находиться вдали от них!
Я дорожу знаниями и опытом, которые получил в те годы. Но всегда буду сожалеть, что находился тогда вдали от семьи. Как говорил мой мудрый отец, в мире есть много такого, чего не купишь ни за какие деньги, потому что это бесценно. И это семья в первую очередь, семья во вторую очередь. И в последнюю – тоже семья.
Глава вторая
Самую большую ошибку молодости я совершил 9 ноября 1938 года.
Закончив обучение, я устроился на работу, связанную с изготовлением медицинских инструментов, и еще несколько месяцев оставался в Тутлингене. Приближалась 20-я годовщина свадьбы моих родителей, и я решил неожиданно приехать – сделать им сюрприз. Купил билет на поезд, сел в вагон и всю дорогу наблюдал, как за окном проносятся поля и леса Германии. Через девять часов я оказался в родном городе.
В Тутлингене у меня не было доступа к газетам и радио. И я понятия не имел, что происходит в моей любимой стране. Не знал, что над этой землей все более сгущаются тучи антисемитизма.
Дома меня ждали запертые двери, которые пришлось открыть своим ключом. И… пустота. Вся моя семья исчезла. Забегая вперед, скажу, что они решили не сообщать мне о необходимости скрываться, думая, что я далеко и в безопасности. Меня встретила только моя такса Лулу, которая тут же бросилась ко мне и начала лизать ноги. Как счастлива она была меня видеть! И наши чувства были взаимны.
Я волновался за своих близких и никак не мог понять, почему посреди ночи их нет дома. Но я очень устал и лег в свою детскую кровать – впервые за пять лет. Мне даже не приходило в голову, что здесь со мной может случиться что-то плохое.
Но сон не шел, и я прислушивался к звукам улицы. А в это время уже по всему городу пылали синагоги! В конце концов усталость взяла свое, и я уснул…
Проснулся я в пять утра из-за того, что кто-то с силой пинал входную дверь. Я еще не успел ничего понять, как в дом ворвались десять нацистов, которые вытащили меня из кровати и избили до полусмерти. Пижама насквозь пропиталась кровью. Один из них отрезал штыком винтовки ее рукав и уже начал было вырезать на моей руке свастику, как вдруг на него набросилась маленькая отважная Лулу. Не знаю, то ли она его укусила, то ли просто напугала, но нацист отпустил меня и заколол мою бедную собачку штыком с криком «Juden hund!» – «Еврейская псина!».
И я подумал: «Это твой последний день, Эдди. Сегодня ты умрешь».
Но моя смерть не входила в их планы, они хотели только избить и унизить меня. Добившись своего, они выволокли меня на улицу и заставили смотреть, как разрушают наш двухсотлетний дом – родной дом, где жило не одно поколение нашей семьи. И в тот момент я, мой друг, потерял все, ради чего жил: достоинство, свободу, веру в людей. Из человека меня превратили в ничто…
Эта ночь теперь печально известна как Хрустальная ночь, или Ночь разбитых витрин. Ее назвали так потому, что после погромов, учиненных коричневорубашечниками – нацистскими военизированными формированиями, – в еврейских домах, магазинах и синагогах, улицы были обильно засыпаны осколками стекла. Немецкие власти не сделали ничего, чтобы это остановить.
В ту ночь цивилизованные немцы зверствовали по всему Лейпцигу, по всей стране. Почти все еврейские дома и предприятия в моем городе были разгромлены, разрушены, сожжены или иным образом уничтожены, как и наши синагоги. Как и наши люди.
И самым страшным во всем этом было то, что против нас выступили не только нацистские солдаты и фашистские головорезы. Обычные граждане, наши друзья и соседи, с которыми наша семья дружила еще до моего рождения, присоединились к насилию и грабежам. Когда толпа устала от погромов, всех евреев, которых удалось схватить – среди них было много маленьких детей, – согнали в кучу и стали бросать в реку, по которой я в детстве катался на коньках. Лед был тонкий, а вода – ледяной. А мужчины и женщины, среди которых я вырос, стояли на берегу, плевались и глумились над людьми, которые пытались выбраться из воды.
«Стреляйте в них! – вопили они. – Стреляйте в еврейских собак!»
Что произошло с нашими немецкими друзьями? Почему они стали убийцами? Почему наслаждались нашими страданиями? Как можно превратить друзей во врагов и испытывать к ним такую ненависть? Куда исчезла Германия, которая вызывала у меня чувство гордости, страна, где я родился, страна моих предков? Как случилось, что за
Это было безумие в прямом смысле слова – в противном случае это означало бы, что цивилизованные люди полностью утратили способность отличать хорошее от плохого. Они зверствовали – и получали от этого удовольствие. Они думали, что поступают правильно. И даже те, кто не мог себя обмануть и принять нас, евреев, за врагов, ничего не сделали, чтобы остановить обезумевшую толпу.
Если бы тогда, в Хрустальную ночь, нашлось достаточно людей, которые встали бы перед толпой и сказали: «Хватит! Что вы делаете! Что с вами не так?!» – возможно, история пошла бы по другому пути.
…Когда меня запихивали в грузовик, кровь на моем лице смешалась со слезами, и я перестал гордиться тем, что я немец. Навсегда.
Глава третья
Грузовик остановился на территории зоологического сада. И я оказался в ангаре вместе с другими молодыми евреями – нас было человек тридцать. Но за оставшуюся часть ночи людей подвозили все больше и больше. Когда набралось сто пятьдесят человек, нас снова погрузили в грузовик. По дороге я слушал рассказы о Хрустальной ночи, о мародерстве и сожженных синагогах. Я был шокирован, напуган и сильно тревожился за свою семью. Тогда никто из нас еще не понимал, что это только начало кошмара. Все стало намного-намного хуже, когда грузовик привез нас в концентрационный лагерь Бухенвальд.
Нацисты так жестоко меня избили, что при виде моих ран и синяков встречавший нас начальник слегка запаниковал и приказал охранникам отвезти меня в ближайшую больницу в тридцати восьми километрах от лагеря. Два дня я лежал там без охраны, и немецкие медсестры за мной ухаживали. Я спросил у одной из них, что будет, если я сбегу. Она посмотрела на меня с грустью и спросила:
– У тебя есть родители?
– Конечно.
– Через пятнадцать минут после того как ты попытаешься сбежать, твои родители будут висеть в петле.
Я сразу же выбросил из головы все мысли о побеге. Я не представлял, что стало с моими родителями. Успели ли они покинуть Лейпциг до прихода нацистов? Смогли ли спрятаться у кого-то из родных или друзей? Или нацисты все-таки добрались до них? Может, они уже в одной из немецких тюрем? Я совсем ничего не знал! А страх и тревога связывали мне руки не хуже охранников. Когда смерть мне уже не грозила и я более-менее поправился, из больницы позвонили в Бухенвальд, и нацистские охранники забрали меня обратно.
Вначале мне показалось, что в Бухенвальде не так уж и страшно.
Мне оказали медицинскую помощь, я находился среди немцев – в большинстве своем образованных представителей среднего класса. Я даже подружился с некоторыми из заключенных. Моим лучшим другом стал Курт Хиршфельд, молодой немецкий еврей из Берлина, арестованный в Хрустальную ночь. Все это, вместе взятое, привело к мысли, что, по-видимому, я нахожусь в безопасности. Как же я ошибался!
Бухенвальд, что в переводе с немецкого означает «буковый лес», был крупнейшим концентрационным лагерем в границах Германии. Окружающие его буковые леса вскоре назвали «Поющим лесом» – из-за криков подвергаемых пыткам заключенных.
Первыми заключенными стали коммунисты, задержанные в ходе одной из первых нацистских зачисток 1937 года. За ними последовали другие – те, которых нацисты не считали за людей: политические заключенные, славяне, масоны и евреи.