Эд Кузиев – Белгородская область. Это моя земля. #киберпутеводитель (страница 4)
Грайворонский район, с. Головчино,
ул. Кравченко, д. 9А
Здание абсолютно круглое, в одном большом цилиндре расположен другой, поменьше. Стоит в селе Головчино с 1790 года. Тогда это была земля помещиков Хорватов. Зачем его так построили – непонятно до сих пор. Гипотез много: конюшня, склад, усыпальница… Но все эти бытовые теории меркнут перед одной, самой загадочной: якобы Круглое здание могло быть культовым масонским храмом солнца. Окна здания и входы соответствуют сторонам света. А построено оно в месте небывалой энергетической активности. Просто рай для эзотериков.
Неподалеку от круглого здания Хорватов находится парк той эпохи, и он имеет довольно странную планировку: квадрат в квадрате. Парк также строго ориентирован по частям света. В его архитектуре, как и в архитектуре Круглого здания, зашифрованы числовые символы, связанные с орденом масонов. Деревья, высаженные по лучевым линиям, пересекаются и образуют римское число XIX. А в самом центре парка располагается круг, который по диаметру совпадает с тем самым Круглым зданием.
: https://bel.cultreg.ru/overviews/89/legendy-graivorona-krugloe-zdanie-v-sele-golovchino
Чудесная причина
Иван Мордвинкин
Большой мир за окном жил движением – все майские деньки напролет жильцы суетились туда-сюда, малышня уже носилась без шапок, а подростки пинали истертый мяч, стараясь забить его в ворота, а не в окно.
В своем дворе Гоша знал всех жильцов поименно, хотя самого Гошу мало кто видал.
Жильцы и их гости весь день куда-нибудь бежали, шли, собирались пойти или сидели на скамейке под березой, чтобы уйти потом. Таков был большой мир за окном – в нем все ходили.
Но Гоша жил по эту сторону окна. В мире маленьком.
К вечерним сумеркам он перебирался на диванчик, опираясь на сильные для своих семнадцати лет руки, зажигал светильник и окунался в мир любимых книг, будто снова заглядывая в большой мир, но теперь не через окно, а через книжное воображение.
Когда с работы приходила мама, он уже сидел в прихожей на высокой табуретке так, чтобы было похоже, что он стоит, выслушивал мамины новости и принимал ее плащ и платок. Потом, как Тарзан, цепляясь за прикрученные к стене поручни и почти не касаясь слабыми ногами пола, он «мчался» на кухню и там цыкал на маму – сиди, мол, сам накрою.
Рассказывал ей о новом рецепте, кормил ее, слушал ее, улыбался ей и всматривался в ее глаза, чтобы разглядеть в них отклики новых вкусов.
Все изменилось в выходной.
Тем вечером ребята и девчата, которые могли бы быть Гошиными одноклассниками, не учись он на дому, как всегда собрались на скамейке подурачиться, посмеяться и побренчать на гитаре. Из окна третьего этажа, даже раскрытого, Гоша не мог разобрать всех их слов, но те шутки, какие долетали целиком, веселили его, и он улыбался, а иногда и тихо хохотал, хлопая себя по распухшим коленкам и беззвучно давясь собственным смехом. А потом полушепотом повторял удачные остроты, опять тихо заливался или вставлял свои реплики. Должно быть, тоже весьма искрометные.
Так все майские вечера он «общался» у своего подоконника в «компании друзей», которых давно уж узнавал по голосам, представлял их лица, и мечтал о бинокле, без которого жизнь казалась неполноценной. Все-таки вблизи настоящие лица друзей куда интереснее и детальнее того, что видно издалека и что достраивает воображение, смешивая настоящее с вымышленным.
В тот выходной в соседнем дворе случилась свадьба, молодежь подхватилась и хохочущей гурьбой умчалась вон, позабыв гитару на столике у скамьи под березой. Салют глядеть.
Гоша потянулся через подоконник, будто следуя за друзьями, перевесился через него, полагаясь на силу рук, но пальцы скользнули по гладкой крашеной доске, и на мгновение он увидел тротуар и клумбы на земле двумя этажами ниже его окна, которых раньше не видал. Даже в пятках защекотало от ужаса высоты.
Чудом он спохватился, рванулся назад и плюхнулся в свое приоконное креслице, с глухим стуком завалившись вместе с ним на ковролин, застилавший полы его комнаты. Потом приподнялся, уселся на пол, глянул на окно, на кресло, на свои несчастные ноги и, еще наполненный веселым настроением, расхохотался взахлеб.
В комнату вбежала испуганная мама, видя его смех, тоже вроде бы рассмеялась, притворно хватаясь за сердце и стараясь шутить непринужденно. Но глаза ее заблестели, как и положено блестеть глазам мамы, сын которой живет на пути поручней между подоконником, диваном и кухней.
Она помогла ему, Гоша снова вернулся к окошку, чтобы дождаться возвращения «друзей». Но мама ушла в свою комнатку, и ее дрожащий шепот, порывами переходящий на всхлипы горячей и многословной жалобы перед иконами, снова напомнил ему детство, когда много всего пришлось пережить. Но не пришлось победить.
Гоша боялся маминых слез.
Он отвернулся от окна, глянул на книгу, пусто ждущую его на диване, и даже двинулся было к ней, но махнул рукой и… раскричался во все горло, тряся сжатыми кулаками и корча гримасы отчаяния, но беззвучно, без голоса, а только шепотом вопя куда-то в потолок и захлебываясь слезами, из-за которых тут же заложило нос и шепот одеревенел и осип. А значит, надо еще тише, чтобы не слышала мама.
Но мама слышала.
К вечеру они раскрыли окно на кухне, чтобы впустить в квартиру звуки и запахи весны, пили чай и много шутили, потому что были бодры и потому что не унывали. В глаза только друг другу не смотрели. Главное – не смотреть в глаза.
Однако с того, хотя и простого с виду, случая мама будто отступила на годы назад, снова уцепилась за мертвые надежды и пустилась по второму, уже до тошноты изученному, кругу бегать с папкой диагнозов по врачам, таскать за собою Гошу на проклятых костылях и все старалась разглядеть двери в прочной, непробиваемой стене, какою от Гоши отгородился величественный и холодный большой мир.
– Хотя бы коленки только, – уговаривала она кого-то по телефону. Но, получив отказ, бодрилась, улыбалась Гоше уверенно и предлагала другой вариант лечения, вот еще, мол, говорят, есть новая методика.
Гоша тоже улыбался, соглашался, они снова куда-то ехали. Но в конце тяжких мучений, только ранящих надежду грубостью безнадеги, смотрел на свои слабые ноги, на воспаленные колени и мечтал только принять обезболивающее и скорее вернуться домой, в свою комнатку.
И больше никогда не сидел у окна.
На новую волну маминых терзаний никто не откликался участливо, а всякий знакомый и родственник бодрил словами, но все отводили глаза.
Так в их жизни появилась бабушка – мама Гошиного папы, от которого осталась только красивая фотография в черной рамочке да много молчаливых слов в Гошином сердце.
– Вот бабушка еще советует… – не унималась мама. – Говорит, у них там есть вода специальная. Попробуем?
Деревня Обуховка казалась совсем другой планетой – здесь все было не так, как за окном его комнаты. А сама бабушка была не похожа на маму.
– Вот водичка наша… Божья Матушка, помоги, – бормотала она себе под нос, когда поливала Гошины коленки из щербатого чайничка. Вода стекала в тазик, в коем покоились Гошины ноги, и щекотала подошвы ступней. – Божья Матушка поможет, она никогда не оставляет нас.
Гоша молчал в ответ, больше увлеченный бабушкиными мозолистыми руками, ее двором, прислоненным к сараю заржавленным велосипедом, желтыми от летнего солнца домами и деревьями за изгородью и синей полоской леса на горизонте.
Воду вытирать бабушка запретила, и они молча ждали, пока ноги высохнут сами собою.
– Ну вот, – улыбнулась бабушка по-детски довольно, будто у Гоши отросли новые ноги. – Теперь все хорошо. Блинцов не хочешь? Со сметанкою!
Гоша дернул плечами и всмотрелся в ноги – обычные, белые без загара, как у мертвеца, аж с синевой. И до слез худые.
– Ну? – снова улыбнулась бабушка. – Пойдем, что ли?
Гоша снова глянул на ноги, потом со страхом на бабушку и попробовал подняться. Ноги задрожали, он схватился за колени и свалился обратно на табуретку.
– Коленки! – воскликнул он и скривился от боли.
Бабушка обняла его за голову, прижала к себе и долго гладила по темени, как заклинание без конца лопоча одно лишь слово:
– Ничего. Ничего. Это ничего…
Но с утра, на всякий случай, Гоша первым делом оглядел ноги. Но, увы, они оказались обыкновенными. Больными.
В бабушкином домике поручней не было, и Гоше пришлось в полумраке пробираться по-над стенкой на душную кухню, потом на веранду, на крыльцо…
– От и слава Богу! – воскликнула бабушка, перекрестилась и поклонилась в сторону. – Пришел?
– Пришел… – ответил Гоша, глядя с высокого крыльца на маленькую бабушку.
– Сам пришел?
– Сам, – хмыкнул он. Но потом, следя за ее мыслью, осенился и своей – пришел без поручней и костылей, хоть и по стенке.
Серьезно и сосредоточенно он оглядел свои ноги сверху вниз и понял, что стоит. Пошатываясь, держась за перила крыльца, но стоит сам!
Не в силах видеть своих ног хоть отчасти живыми и цепко хватаясь за двери и косяки, он, согнувшись, как торопливый старичок, вернулся обратно в дом, твердо сел на надежную табуретку у кухонного стола и снова оглядел ноги.
– А что за вода у вас? – обратился он к вослед вошедшей бабушке.
– Со святого источника! – ответила она не то с гордостью, не то с простоватым благоговением. – Есть у нас источник Божией Матушки. Он целительный и исцеляет всякого желающего от любой-прелюбой болезни. Такой свято-ой!