Eburek – Зависть (страница 28)

Инвидия села. Победа была у неё в руках. Но вкус у неё был отвратительный. Сладковатый и металлический, как тогда, после первого намёка. Но теперь к этому вкусу примешивалась горечь. И страх.

Страх был самым главным. Он заполнил её изнутри, вытеснив даже радость от повышения. Он шептал на разные голоса:

А что, если Олег Петрович когда-нибудь поймёт, что его манипулировали?

Что, если Алина найдёт доказательства своей невиновности?

Что, если кто-то видел, как ты разговаривала с Олегом Петровичем? Запомнил твои слова?

Что, если это проверка? И завтра придут и за тобой?

Она взяла в руки чёрный турмалин. Он был холодным и тяжёлым. Защити, – подумала она в третий раз. Но теперь она понимала – камень не защищал от неё самой. От того монстра, которым она становилась. От страха, который теперь будет её вечным спутником. Потому что, совершив предательство раз, ты навсегда остаёшься предателем в своих собственных глазах. И начинаешь бояться, что все вокруг такие же. Что каждый шёпот, каждый взгляд – это начало новой интриги против тебя.

Первая кровь была пролита. Не физическая. Но от этого не менее настоящая. Кровь репутации, карьеры, человеческого достоинства. И Инвидия была теперь не просто свидетелем. Она была соучастником. Палачом, прячущим руки в карманы с камнями, которые должны были приносить любовь и защиту.

Она положила турмалин на стол и уставилась на него. Чёрный, угловатый, бесполезный. Он не мог защитить её от самой страшной угрозы – от неё самой. От той, что теперь навсегда поселилась внутри, рядом с завистью и пустотой. От тени, которая только что сделала свой первый, уверенный шаг из-за её спины на свет, чтобы теперь всегда идти рядом.

Глава 17

Страх, однажды поселившись внутри, не уходил. Он менял консистенцию. Сначала это был острый, пронизывающий холод, леденящий кровь после разговора с Олегом Петровичем. Потом он стал густым, тягучим, как смола, обволакивающим каждый шаг, каждую мысль. А сейчас, спустя несколько дней после «победы» над Алиной, страх кристаллизовался. Он стал фоновым шумом, вечным спутником, тихим, высокочастотным звоном в ушах, который заглушался лишь на время – громкой музыкой, навязчивыми мыслями о работе, монотонным голосом диктора в подкасте о саморазвитии.

Но в тишине он возвращался. Особенно в пустой квартире, где каждый скрип половицы отзывался эхом не в пространстве, а в её душе. Алексей теперь жил в своей мастерской практически на постоянной основе. Их общение свелось к коротким, деловым смс о счетах и вещах, которые ему нужно было забрать. Его скамейка-трансформер, тот самый проект, который принёс ему творческую победу и окончательный разлад с ней, теперь, наверное, уже изготавливалась где-то на заводе. Он строил свой мир – из дерева, бетона, идей. Она строила свой – из интриг, страха и камней, которые не помогали.

Чёрный турмалин лежал в ящике стола на работе. Она больше не носила его. От его холодного прикосновения теперь становилось физически плохо. Он напоминал о том, как «защищал» её, пока она топила другого человека. Розовый кварц валялся под подушкой, но теплоты не приносил – лишь чувство стыда за свою наивность. Ритуалы рушились, магия оказывалась фикцией, а реальность, грязная и беспощадная, наступала со всех сторон.

Работа теперь была полем битвы, где она постоянно ждала удара в спину. Каждый взгляд коллеги, задержавшийся на ней дольше обычного, казался взглядом обвинителя. Каждый шёпот за спиной – обсуждением её роли в истории с Алиной. Святослав относился к ней с демонстративным уважением, но в его похвалах сквозило что-то владельческое, как будто он хвалил хорошо обученную собаку, принёсшую подстреленную дичь. А она, эта «собака», теперь дрожала от страха, что следующей дичью может стать она сама.

И на фоне всего этого, как немой укор, как призрак из другого измерения, существовал Лев.

Он не встраивался. Он просто был. Работал в своём углу, читал свои книги в мягких обложках, пил чай из той же потрёпанной кружки. На совещаниях он мог молчать всё время, а потом задать один вопрос, который обрушивал целую пирамиду выстроенных кем-то аргументов. Его вопросы никогда не были о цифрах или сроках. Они были о смыслах. «Зачем мы это делаем?», «Что это изменит в жизни людей, кроме нашего отчёта о прибыли?», «Вы в это верите?». Эти вопросы повисали в воздухе, как неудобные, неуместные гости, и все ёрзали, пытаясь найти «правильный» ответ. А его, этого правильного ответа, не существовало. Потому что Лев спрашивал не начальника, а человека. А человеков в этом офисе почти не осталось.

Инвидия ловила себя на том, что наблюдает за ним. Краем глаза. Издали. Он был как чистая, прозрачная вода в мутном, застоявшемся болоте её жизни. И её тянуло к этой чистоте с той же силой, с какой отталкивало. Потому что чистота эта была обжигающей. Она обнажала всю её грязь.

Однажды, в конце особенно тяжёлого дня, когда страх съедал её изнутри, а желание убежать, спрятаться, исчезнуть стало почти физическим, она увидела, как Лев собирает свой потрёпанный рюкзак. Было уже поздно, офис почти опустел. Он не пошёл к лифтам, а направился к чёрному ходу – лестнице, которая вела не в парадный холл, а в небольшой внутренний дворик, а оттуда – в переулок.

Импульс был иррациональным, животным. Куда он? Не из любопытства к его личной жизни. А из… отчаяния. Из потребности увидеть, куда уходит этот человек после всего этого. Есть ли место, куда можно уйти от страха, от лжи, от себя самой?

Она, не отдавая себе отчёта, встала, накинула пальто и пошла следом, держа дистанцию. Она шла, как лунатик, не думая о последствиях. Её ноги сами несли её вниз по лестнице, через тёмный, пахнущий сыростью дворик, в узкий переулок, освещённый единственным фонарём.

Лев шёл не спеша, его силуэт в потрёпанном пиджаке был отчётливо виден в вечерних сумерках. Он свернул за угол, потом ещё раз, углубляясь в лабиринт старых улиц вдали от сияющих неоновых магистралей. Здесь не было бизнес-центров, не было витрин дорогих бутиков. Были облупленные фасады дореволюционных особняков, маленькие мастерские, запертые на амбарные замки, запах кофе из открытой форточки и влажный запах осенней листвы.

И вот он остановился перед неприметной дверью. Не было вывески. Только маленькая, потускневшая медная табличка с гравировкой, которую с первого раза было не разобрать. Он постучал – не в дверь, а в косяк, какой-то свой ритм – и дверь открылась изнутри, выпустив наружу полоску тёплого, жёлтого света и обрывок джазовой мелодии.

Он вошёл. Дверь закрылась.

Инвидия замерла в тени напротив. Что это было? Клуб? Квартира? Подпольное казино? Её рациональный ум подсказывал: уйди. Это не твоё дело. Это опасно. Но ноги не слушались. В ней боролись страх и то самое щемящее, невыносимое любопытство, смешанное с надеждой. Надеждой на то, что за этой дверью есть другое. Место, где не пахнет страхом и ложью. Место, куда уходит Лев, чтобы оставаться Львом.

Она перевела дух, перешла улицу и подошла к двери. Присмотрелась к табличке. На ней был выгравирован странный символ – что-то вроде волны, спирали и якоря одновременно. И слова, нанесённые изящным, старомодным шрифтом: «У Потустороннего Моря».

Она подняла руку, чтобы постучать, но дверь оказалась не заперта. Она тихо поддалась под давлением её ладони.

И её поглотил другой мир.

Первое, что ударило в нос, – не запах алкоголя или сигарет. Запах был сложным, многослойным. Старая бумага. Воск от свечей. Дорогой коньяк. Кожа переплётов. Слабый, едва уловимый аромат морской соли, будто сюда действительно долетел бриз с какого-то далёкого, несуществующего побережья. И кофе. Густой, горький, настоящий.

Зрение адаптировалось к полумраку. Освещение было приглушённым – несколько ламп под абажурами из тёмно-зелёного стекла, канделябры с настоящими восковыми свечами на стойке бара. Музыка – тихий, меланхоличный джаз, саксофон, ведущий неспешный, задумчивый диалог с контрабасом. Ни телевизоров, ни игровых автоматов, ни кричащих неоновых вывесок.

Но самое главное – стены. Они не были оклеены обоями или отделаны камнем. Они были с ног до головы заставлены книгами. Книгами в старых, потрёпанных переплётах, новыми изданиями в мягких обложках, фолиантами в коже, стопками журналов. Книги лежали на полках, на столиках, на подоконниках, даже на полу в аккуратных стопках. Это было не кафе с книгами для антуража. Это была библиотека, которая разрешала пить. Или бар, который разрешал читать. Стиралась грань.

Было всего несколько человек. Пожилой мужчина с седой бородой, углублённый в шахматную партию с самим собой. Девушка с фиолетовыми волосами, что-то быстро строчащая в блокноте. Пара в углу, тихо разговаривающая, положив руки поверх раскрытой общей книги. Никто не смотрел на неё. Никто не оценивал её костюм, сумку, выражение лица. Её просто не заметили. И в этой незаметности была непривычная, пугающая свобода.

Она стояла на пороге, не решаясь сделать шаг. Она чувствовала себя пришельцем. Варваром, ворвавшимся в храм. Её офисная броня – дорогое пальто, туфли на каблуках, строгая причёска – здесь выглядела нелепо, как скафандр в гостиной.

– Новички всегда так замирают. Словно боятся разбудить сон этих книг.