Е.З. Менц – Новогодний турист (страница 3)

Затем закрыл глаза и внутренне подобрался.

Некоторое время ничего не происходило.

Потом тоже.

Когда бояться стало невмоготу, Павел открыл глаза.

Трое духов уважительно смотрели на него, храня почтительное молчание.

– Эм… Я готов к этим… Ну, что там у вас? Трансгрессировать?5

Достоевский и Толстой подозрительно покосились друг на друга.

– Потому что не читаете! – Расхохотался Булгаков. – Презираете, видите ли, современную литературу. Никто после вас, господа хорошие, ничего примечательного, значимого, не написал. Вот и ходите двумя идиотами.

Писатели смущенно пожали плечами.

– Что значит презираем. Ну, где, же, помилуйте, презираем… – Растерянно пробормотал Толстой.

– Не читали списочек, который я вам дал. Ну и ладно. Впереди вечность. – Булгаков покончил с весельем и плюхнулся на диван. – Вам пора, господа. У вас, – он покосился на Павла, – все же времени поменьше.

– Пора-пора. – Достоевский взял молодого человека под локоть и потянул к двери. – Нам вниз, к повозке. Автомашине. Идемте.

***

Двери машины захлопнулись, и Павел выехал с парковки. Встраиваясь в плотный поток транспорта он косился на Достоевского, который сначала долго возился с ремнем безопасности и теперь завороженно осматривал приборную панель.

– Куда ехать? – Молодой человек чувствовал, как его окатывает растерянность. Это сон? Дурман? Сумасшествие?

– В дом вашего детства, дружочек. К родителям.

– Это хорошо. Я к ним как раз собирался на это неделе. Всегда заезжаю перед праздниками.

Павел приободрился. Конечно, он не собирался заявляться после работы и без звонка, но это лучше любой воображаемой альтернативы. И сумка с подарками в багажнике.

– Не понадобится. – Меланхолично заметил Федор Михайлович.

– Что не понадобится?

– Сумка с подарками. Вы же подумали о них. Просто… езжайте в свой старый район, где родились и выросли. Можно? – Писатель зачарованно указал на проигрыватель. – Музыка?

– Музыка. – Павел улыбнулся. – Конечно можно. Нажмите. Вы ведь можете…

– О! – Писатель хихикнул. – Мои возможности почти неограниченны. – Он нажал на кнопку.

Из динамиков на них хлынул какой-то тревожный современны хит.

Оба поморщились, но промолчали.

Машина не торопясь пробиралась по заснеженным улицам города.

Пол часа спустя, Павел свернул с оживленного шоссе в район своего детства. Застроенный типовыми девятиэтажками и уютными хрущевками, летом зеленый, будто парк, зимой погребенный под снежными шапками, с трамвайными путями, ржавыми качелями, тропками и пустырями. И, хотя Павел приезжал сюда не реже раза в месяц, сейчас все казалось другим, слишком знакомым и щемяще родным. Фонари тускло мерцали, отбрасывая на вытоптанный, а не почищенный тротуар неровные желтые круги. Мимо проехал трамвай, такой старый, что трудно было поверить, что он до сих пор способен передвигаться. У киоска возле магазина «Хлеб» выстроилась очередь из пяти человек. Они нетерпеливо приплясывали на морозце.

Секундочку…

У киоска?

Павел резко повернул голову назад, да так, что хрустнули позвонки. И правда, киоск. Снесли его лет пятнадцать назад. И на месте магазина «Хлеб» уже давным-давно последовательно сменились «Монеточка», «Дикси» и «Пятерочка».

– Какой к черту, «Хлеб»?!

Павел медленно продвигался по улице и внимательно смотрел по сторонам. Из магнитолы нежно пела Лада Дэнс о том, что жить нужно в кайф.

Магнитолы!?

Молодой человек дернулся и сцепление недовольно заворчало. Надо бы аккуратнее, если он сейчас заглохнет, вообще не факт, что заведется. Павел произнес короткую молитву, о том, чтобы вспомнить, как переключать передачи, и перешел на вторую. Его девятка бодро двинулась дальше.

– Так вот, значит, как мы с вами в прошлое попали. – Он укоризненно посмотрел на Достоевского. – Могли бы и предупредить.

– Испортил бы все впечатление. Это ведь было для вас впечатление.

– Не то слово!

Павел припарковался на свободное место возле подъезда родительского дома. Над облезлыми серыми тополями-свечками возвышалась девятиэтажка. Такая же серая как все вокруг, кроме сияющего свежего снега. Сзади дома не построили пока что огромные дома-башни, не окружили офисными зданиями, не завесили первый этаж неоновыми вывесками, хотя в этом направлении дело двигалось. В торце притулился киоск «Союзпечать». С другой стороны дом упирался в детский садик, грустное кирпичное трехэтажное здание с облезлым портретом Буратино.

– Боже мой. – Пробормотал молодой человек и уставился на своего сопровождающего. – И что мы будем делать? Гулять по волнам моей памяти? Сдуем пыль со всей этой нищеты и хмари, в которой прошло детство? Перекрасим Буратино?

– Для начала зайдем внутрь. – Федор Михайлович любезно указал на дверь подъезда.

Никакого кодового замка, конечно, не было.

Двое беспрепятственно проникли внутрь и загрузились в прокуренный, с выжженными кнопками, лифт. Павел поежился.

– Надеюсь, не застрянем.

Писатель пребывал в каком-то неприятно благостном настроении и только пожал плечами.

Двери захлопнулись, началось медленное скольжение вверх.

Молодой человек брезгливо осмотрелся.

На потолке жвачки. Целая коллекция. Кто-то, возможно, все жильцы, посвятил не мало времени украшению пространства. Кнопки сожжены до основания, а останки криво подписаны с разных сторон. Зеркала нет и, кажется, не было. Поручня тоже. Стены прямо сообщают, что Маша ведет аморальный образ жизни, получая от этого не только удовольствие, но и нетрудовой доход.

Павел усмехнулся.

– А вот, кстати. – Он указал на надпись. – Точно знаю, что писал это Костян с третьего этажа. Он эту Машу любил очень сильно, с первого класса, буквально. А она встречалась с другим. Совершенно по-детски невинно встречалась. Всем участникам треугольника было лет по двенадцать на тот момент. И вот, Костя приревновал и так похабно отомстил. – Он замолчал и задумался. – Мама рассказывала, что они поженились потом.

Федор Михайлович расплылся в довольной улыбке.

– Вот это драма, однако! – Он назидательно покивал. – Страсти-то какие кипели в отдельно взятом подъезде. И за каждой дверью кипят.

– Кипят. – Павла передернуло.

Лифт лязгнул и остановился. Двое молча вышли, подошли к двери квартиры, обитой оранжевым дерматином, и замерли.

Так прошло несколько минут.

– Я что-то… – Молодой человек потер лицо руками. – Я что-то должен делать?

– Да. – Писатель меланхолично покачивался из стороны в сторону. – Вы должны войти.

– В качестве кого?

– Деда Мороза. – Федор Михайлович хихикнул и театральным жестом указал ему на одежду.

Костюм и пальто Павла спрятались за роскошной шубой. Она переливалась синим и голубым цветом, белоснежный мех посверкивал в неверном свете тусклой подъездной лампочки. Павел настолько сильно раскрыл рот от удивления, что борода и шапка немного съехали набок.

– Ни за что! – Прохрипел он. – Ни за что я не явлюсь в дом родителе в таком виде. Глупый маскарад! – Шипел он. – Я что, должен ходить по квартире, заставлять самого себя читать стишки с табуретки? Но ведь этого не было! Вы меня в прошлое привели или создаете ложные воспоминания?

– Господи, прости и помилуй, какие нынче люди нервные пошли. – Федор Михайлович закатил глаза к потолку, и тут же заинтересовался спичками, художественно набросанными творческой подъездной молодежью. – Пошутил я. Так пойдем, нас все равно не увидят.

Он позвонил в дверной звонок.

Павел почувствовал, как шуба, от тяжести которой подгибались колени, исчезла. Он снова был в привычной одежде, но все в той же нелепой ситуации.

Дверь открылась на ширину цепочки. Показалась кудрявая голова его невероятно молодой матери. Женщина огляделась по сторонам, пожала плечами и закрыла дверь. Павел и писатель успели просочиться внутрь. Без сомнения в этом была какая-то магия, но делать ничего не пришлось, только пригнуться и втянуть в себя воздух.

Мама, весело приплясывая, убежала на кухню.