Е.З. Менц – Новогодний турист (страница 2)

Павел распечатал бумаги, чтобы не заниматься этим с утра, сложил аккуратной стопкой в папку и понес в кабинет начальника. Там оставил все как положено на столе секретаря, довольно долго простоял у окна, наслаждаясь одновременно теплом и зимним пейзажем с высоты двадцатого этажа офисного здания.

Пора домой.

Молодой человек прошел по коридору.

Ковровая дорожка заглушала звук его шагов. Тусклое освещение, вроде аварийного режима, включалось после окончания официального рабочего дня, и смутная тревога, отсутствие звуков, все это подгоняло его к кабинету. Взять пальто, ключи от машины, убраться отсюда. Из-за этого он заставлял себя двигаться медленнее.

«Не нагнетай, – думал он, – не дергайся. Это совпадение и только. Игра воображения».

Павел вошел в кабинет.

Небольшой, но уютный, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор офисной башни, хотя, при такой высоте говорить о чем-то «внутреннем» было даже странно. В кабинет умещался стол с компьютером, несколько высоких шкафов, заполненных папками и книгами, офисное кресло и маленький диванчик. Здесь не было излишеств или роскоши.

Павел быстро прошел внутрь, выключил компьютер с монитором, потянулся к настольной лампе и только тут заметил, что кое-что лишнее в кабинете все же было. Точнее кое-кто.

На диванчике, предназначенном для двух человек максимум, прижавшись друг к другу, теснились трое.

***

Павел закрыл лицо руками и тут же убрал их.

Трое были там же, на диване. Их лица, то ли реальные, то ли сотканные из игры его воображения и иррационального страха, были ко всему прочему до боли, тоскливо знакомы.

Трое обрадовались, что их присутствие, наконец, обнаружено и смотрели теперь на молодого человека в томительном ожидании. Он, очевидно, должен был сделать первый шаг. Признать их существование. Павел ошалело переводил взгляд с одного на другого и… третьего визитера.

Аккуратно растрепанная борода, высокий лоб, узкое лицо – Фёдор Михайлович Достоевский.

Длинная кустистая борода, очень высокий лоб, брови – Лев Николаевич Толстой.

Без бороды, в пенсне – Михаил Афанасьевич Булгаков.

Имена, фамилии и отчества сами собой выскакивали в мозгу Павла, совершенно точно соотносясь с портретами людей из прошлого. Из прошлого, где были не чем иным, как накрепко прибитыми к стенам школьного кабинета литературы портретами. И настоящего, где скромно сидели, тесно прижавшись друг к другу на его собственном офисном диване, в его собственном рабочем кабинете, не имевшем ничего общего ни с литературой, ни с прошлым.

Павел с непередаваемым ужасом посмотрел на гостей, воздел руки к потолку и прогрохотал: «О Господи!». После чего шумно опустился на стул и зарылся лицом в собственные руки.

Лев Николаевич Толстой торжественно поднялся, осенил себя широчайшим крестом и повернулся к остальным.

– Уверовал, господа. Расходимся!

Федор Михайлович скептически скривился.

– Не похоже, граф, чтобы прямо уверовал. Похоже, что богохульствует.

Булгаков прыснул в кулак.

– Согласен с Федор Михалычем. Богохульствовать изволит.

Молодой человек выбрался из своего кокона и оглядел гостей. Стоило принимать ситуацию такой какая она есть, или немедленно вызвать себе скорую психиатрическую помощь, он пока не решил. Решил понаблюдать.

– Ну и ладно, тогда. – Лев Николаевич, недовольно втиснулся на прежнее место.

– Что же, вы, молодой человек, смущаете старика. – В его речи отчетливо слышались протяжные «О» и прочие Вологодские мотивы, что было достаточно странно само по себе, в отрыве от прочего.

– Кто вы? – Прохрипел Павел. – Галлюцинации?

– Вас же предупредили, что мы явимся. – Булгаков сощурил яркий, язвительный глаз под пенсне. – «Три духа посетят тебя. С полуночи того же дня, что воспарит звезда Кремля…» и так далее. Звезда – воспарила. Мы явились. Рановато, немного, ну, так это наше дело. Общему процессу не помешает. А здесь очень удобное место для начала нашего знакомства.

Павел смотрел на них с еще большим недоверием.

– Я что, настолько плохой человек, если мне понадобилось такое наказание? Не припомню, чтобы обижал сирот, казнил сотрудников или прикалывал уши к живым мышам степлером1.

Достоевский и Толстой с недоумением посмотрели друг на друга, а потом на Булгакова. Тот махнул рукой.

– Это глупости из синематографа. Я посмотрел, кстати. Очень страшная фильма.

– Не могу в это поверить. – Павел покачал головой, чувствуя, что близок к настоящему помешательству.

– Но вас же предупредили! – Немного раздраженно напомнил Федор Михайлович. – Явятся три духа, чтобы показать вам прошлое, настоящее и будущее, безо всяких ужасов, как в этом вашем…

– Синематографе. – Подсказал Булгаков.

– Ну да, ну да.

– Но, я думал это совершенно не в нашей культуре. – Молодой человек наткнулся на неожиданный аргумент и даже немного заинтересовался. – Это ведь из Диккенса, мистер Скрудж и его очень плохое поведение2. Разве не так?

– Так-то так, да не так. – Глубокомысленно заметил Лев Николаевич. – Можете потом полюбопытствовать о наших славных традициях, славянских богах, а может быть и нескольких христианских святых, которые, извольте, не связаны с каким-то там Диккенсом.

– А вы, кстати, биографию самого этого Диккенса не изволили читать? – Федор Михайлович фыркнул, что было очень странно наблюдать у школьного портрета. – К нему самому три духа наверняка и явились, потому как человек он был… – Повисла полная осуждения пауза.

– Сложный? – Михаил Афанасьевич снова сверкнул пенсне.

– Пусть будет это слово.

– А вы, значит, все люди простые? – Павел даже немного приподнялся. – Игрок и изменщик. – Он указал на Достоевского. – Прелюбодей и изобретатель собственной веры. – На Толстого. – Наркоман и разрушитель женских жизней. – На Булгакова. – И сатанист, возможно.

Духи равнодушно пожимали плечами. Ни одна из выпущенных ядовитых стрел не достигла своей цели.

– Оно, возможно и так. – Философски заметил Лев Николаевич. – Но и мы – не совсем они, те, что были во плоти.

– Да-да. – Кивнул Достоевский. – Мир плоти и мир духовный совершенно разные. И мы уже не те, что ходили когда-то по грешной земле.

– А чем, собственно, мы вам не угодили, – насмешливо перешел в нападение Булгаков, – предпочли бы видеть здесь кого-то конкретного?

– Ну, – Павел растерялся, – нет. Никого конкретного. Против вас как писателей, да и людей, – он поправил сам себя, – бывших людей, я ничего не имею. Просто интересно, почему именно такой состав.

– Не заняты были. – Федор Михайлович немного утомился этим затянувшимся представлением. – Пушкин вон, и Есенин, все по кругам путешествуют. – Он захихикал.

– По кругам? – Павел окончательно растерялся.

– По кругам. – Михаил Афанасьевич вдруг задорно расхохотался, что в пустом офисе прозвучало демонически. Молодой человек почувствовал, как по телу толпой пробежали мурашки.

– Это такая игра детская, духов вызывать. «Дух, дух, войди в круг. Дух Пушкина, войди в круг». Неужели не помните, играли ведь. – Он со смешком, как юному проказнику, погрозил Павлу пальцем. – Вот и ходят Пушкин, да Есенин, по кругам этим. Почему-то они на вызовах самые популярные.

– По кругам… – Достоевский тоже развеселился. – По кругу, да больше по второму3. – Сделав это таинственное замечание, он утер выступившие от смеха слезы. – Но, хватит о других. Вам о себе думать надо.

– Я и думаю. – Павел покачал головой. – Думаю, но не понимаю, зачем вы здесь. Что во мне такого плохого и что я должен исправить в своей жизни.

Федор Михайлович поднялся, давая понять, что дискуссия подходит к концу.

– Для исправления чего-то в своей жизни, молодой человек, ее нужно жить. А вы – не живете. Просто ходите, – он напряжённо посмотрел на Булгакова, – слово это, подскажите коллега.

– Функционируете.

– Вот! – Он со значением поднял вверх указательный палец. – Именно. Хороший человек, а то и плохой… Важно, что человек живет, действует, рассуждает. Делает добро или зло, то, для чего ему сама жизнь дана. Меняется сам, других людей двигает, меняет, подвергает испытаниям и испытывается сам.

Булгаков с тревогой покосился на часы на стене, и легонько подтолкнул Толстого в бок. Лев Николаевич выглядел задремавшим. Сообразив, что от него хотят, он со значением покряхтел.

Федор Михайлович покосился на них, но упорствовать и продолжать рассуждения не стал.

– Кто бы критиковал, – только недовольно пробормотал он, – два эпилога4, батенька.

Толстой благоразумно пропустил нелепое замечание.

– Вот, значится, мы и явились к вам, чтобы напомнить о прошлом, – он поклонился, сообщая таким образом, что самолично отвечает за прошлое, – увидеть другими глазами настоящее, – кивок в сторону Толстого, – и показать будущее, ваше будущее, если ничего не изменится, – за это ответит оставшийся Булгаков. – Такова наша миссия. И начнем, пожалуй, немедленно.

***

Трое духов поднялись и выжидательно посмотрели на Павла. Осознавая нелепость ситуации, ее нереальность и прочая и прочая, молодой человек вышел из-за компьютера, которым прикрывался как щитом и встал посередине комнаты, протянув руку великому писателю Федор Михайловичу Достоевскому.