Е.Л. Зенгрим – Начерно (страница 3)
Я держусь невозмутимо, разве что щека предательски подрагивает. Чешу ее без желания, но с таким мстительным рвением, словно это она во всем виновата. Она, а не мои расшатанные нервы.
– Ну что, кум, – щека горит в том месте, где ноготь был особенно груб, – теперь-то я могу идти?
«Латунный» констебль не отвечает, лишь досадливо захлопывает и сует в карман шкатулку.
Впереди морено-деревянный проем, ярко-плафонный и теплый, за ним – бесцветная улица, где пропадают за ограждением редкие пассажиры. Пропадали, пока я не устроил затор… Прибехровье пахнет влажными сумерками с примесью угольной пыли и кислятины масла. Казалось бы, вот оно, дерзай! Однако какое-то трусливое сомнение держит меня за пятки, не давая сойти с места, будто окоченевшие руки Вилли Кибельпотта проросли сквозь пол, желая вернуть откушенный от них кусочек. У меня нет выбора: маслорельс обратно не пойдет, только дальше и дальше к центральному вокзалу, людному и яркому. Но я должен побыть в тишине, собрать половинки себя воедино.
В грудь тыкается документ на въезд, красный, с косым крестом. Это подстегивает, и я срываюсь с места, пропадая в незнакомом городе. Вдогонку мне летят слова констебля, но мысли мои слишком зациклены, чтобы уловить еще и чужие. Последнее, что я помню, – низко надвинутый шлем с желтой кокардой и шевелящиеся губы.
Глава 2
Прибехровское радушие
Бруг. Рюень, 649 г. после Падения
Прибехровье – густое нагромождение безликих зданий. Серые и одинаковые, они коптят небо сотнями труб и кажутся еще серее этим странным вечером, когда у меня окончательно сдают нервы. Башмаки рушат при каждом шаге барханы пыли, черной от жженого угля. Чем дальше шагаешь, тем плотнее эта душная дымка облепляет, от клепаных подошв до воротника куртки. Еще крошечка – и вот ты уже весь состоишь из пыли.
Я вспоминаю других сошедших здесь. Людей рабочего толка. Нескладных мужчин в простой мещанской одежде, мужчин с грубыми лицами, потертых и местами пропитых. И обязательно с гигантскими тюками вещей откуда-то из Республики: товары, сырье для артели[1], пшено на месяц вперед. Я вспоминаю и женщин, уставших и тусклых, женщин в унылых бурых платьях, скрывающих всё, что есть у них ниже подбородка, кроме сломанных ногтей и туфель, истертых ходьбой. Волосы в пучок, гостинцы, ладони в мозолях.
Прибехровье – унылое царство смога, где обитают мужчины, похожие на больших жуков, и женщины-мотыльки, что научились сливаться со стенами, грязными от сажи. Они возникают из темноты, всего на секунду – и вмиг рассыпаются в дым и гарь. Прибехровье чадит, как отсыревший факел, а пахнет так, будто с факелом отсырели еще и пропотевшие мужицкие тряпки, десяток крыс и старый масел-котел.
Цепь сдавливает ребра – она недовольна. Что не так?
Тут я понимаю, что целую прорву времени просто брожу. Хожу по случайным переулкам, как неприкаянный, сворачивая по наитию. На плечи налип слой угольной пыли, а ноги увязли в ней же по щиколотки.
Постоялый двор бы. Или пивнушку. Да хоть какую дыру, лишь бы нашелся там свободный угол. Нам с Цепью много не надо: расспросить местных, прикорнуть до утра – и дальше искать. Искать, рыскать, разыскивать. Ух, клянусь Пра, я переверну этот город вверх дном… но найду тебя, мелкая дрянь. Найду, накажу и заберу обратно, и хочешь не хочешь, а будешь со мной.
Пса крев, как же спутанно в голове, когда делишь ее с бесом! Уймись, грязное отродье!
Итак, нужна крыша над головой, но как тут разберешь, когда ни вывесок, ни зазывал? Вернее, таблички качаются, однако покрыты толстым слоем нагара, и в окнах темно. Кажется, свет умер даже за мутными стеклами уличных фонарей.
Решаю идти по запаху. Останавливаюсь, где шел, и закрываю глаза. Теперь я один большой нос, что решительно старается не замечать вони отсыревших крыс и старых масел-котлов. И этот нос чует шлейф чего-то хорошо знакомого…
Спирт!
Мой сосед по черепной коробке довольно гудит. Он – кровожадная тварь, с которой я не желаю иметь ничего общего, но связан общим телом. Впрочем, некоторыми вещами мы грешим оба, например выпивкой.
Что, отродье, Кибельпоттов бурбон раззадорил твою порочную душонку?
Лицо начинает жечь, пока только вверху лба, но без спиртного это ненадолго. Чем дальше я крадусь по вязкому следу, тем сильнее жжется и тем отчетливее становится запах. Он утекает в узкую улочку впереди, и я бросаюсь за ним, чтобы поймать за хвост. Однако вместо него нащупываю разочарование: спирт пахнет не совсем спиртом, а чьей-то пьяной глоткой. Она хотя бы знает, где надраться. А еще закусывает вяленой пелядью.
Я попадаю в неухоженный дворик. Его убранство – груды скарба, несколько кадок с мутной водой и два скромных птичника, пустующих, но загаженных вусмерть. А посреди всего этого богатства трое мужиков зажимают женщину, настолько уже перемазанную в пыли и саже, что возраст ее можно лишь угадать. Пока я достаю папиросу, мужики заняты своими делами: один заламывает бабе руки за спиной, другой, чертыхаясь, борется с бляшкой на ремне. А третий визгливо хохочет в тени птичника, обнимая крупный металлический цилиндр. Женщина неясных лет лягается бойко, но тот, что с ремнем, и не пытается увернуться – слишком пьян.
Цепь настороженно елозит под мышкой.
Я чиркаю спичкой, и пламя бьет по глазам непривычно ярко для Прибехровья. Подкуриваю папиросу с другого конца, затягиваюсь – и лоб потихоньку остывает. Жаль только, что курева надолго не хватает: облегчение приходит и уходит, как легкая слабость в ногах, а вот боль, раскалывающая лицо пополам, остается. Черт, поторопить их, что ли?..
– Ау, насильники, – мой голос чуть ниже от дыма во рту, – вы скоро там? Дело есть.
Меня встречает немая сцена: все трое обернулись ко мне, на их лицах недоумение, разве что разной степени насыщенности. Меньше всего удивлен тот, что боролся с ремнем, его бритое лицо с перекошенным носом прямо-таки брызжет агрессией:
– А ты чого, херойствовать собрался?
Жертва его пьяного желания даже перестала сопротивляться. Теперь она сверлит меня взглядом, посылая мысленный крик о помощи, но Бругу плевать.
– Ха, – прыскаю, прежде чем затянуться снова, – я что, похож на доброго рысаря?
– Дык, значица, ты тоже отодрать евойную хочешь? – подхватывает тот, что с цилиндром.
– Вы не поняли, – закатываю глаза. – У меня к вам вопрос, только и всего.
Запыленная женщина пытается кричать, но с губ ее срывается лишь невнятный скулеж.
– И чого ты баклуши бьешь? – Бритый подтягивает портки, брякая ремнем. – Чого тебе, показать, в какую тут сторону к черту?
– Почти, дружище. Ты скажи-ка мне, где вы так надрались?
– Кто, сука, надрался?!
– А-а-а! – тянет хранитель цилиндра. После папиросы мои зрачки не меняются, как губу ни кусай, вот его лица и не разглядеть, но голос звучит вполне дружелюбно. – Дык ты успокойся, Яйцо! Молодчик тоже евойного бухла хочет!
– А то, – киваю я.
– Шпала, – обращается тот к высокому парнишке, держащему скулящую женщину, – ты помнишь, как рюмочную звать?
– А, ох… А! – Видно, нечасто ему дают высказаться. – Рюмочную звать, э-э-э, «Усы бедного Генриха». Как говорил мой папуля, лучший самогон по низким ценам. Вот так вот говорил…
А зря не дают. Рожа у него туповата, но память ничего.
– Пойдете отсюда вдоль тех вот бочек и на выходе свернете направо. А там уже… – Шпала запинается. Глуповато улыбаясь, он тычет длинной, как жердь, рукой в сторону кадок – и совершает роковую ошибку. Женщина, которую, казалось, уже раздавила тяжесть ее положения, бодает его затылком, угодив под ребра. Шпала задыхается, а баба шмыгает под ним – и давай бежать.
– Шпала, мать твою!.. – доносится из-за птичника.
– Чого?! – ахает Яйцо. – Лови ее!
Шпала было метнулся вперед – да переходит на шаг, схватившись за брюхо. Яйцо, пошатываясь, добегает аж до поворота, но у конца стены тормозит, кроя сам проулок и ту, что в нем скрылась, бранью. Только третий так и остался в тени, безучастно сжимая цилиндр.
Я же, затушив папиросу, двигаюсь через двор к «Усам бедного Генриха». Вальяжно проходя мимо Шпалы, хлопаю его по плечу: бывает, мол, не последний раз.
– А ты куда это, евойный ты сын? – Дружелюбный малый уже не так дружелюбен.
Яйцо словно трезвеет от этого вопроса.
– Ты! – Идет на меня, шаря на поясе. – Это из-за тебя шконка ушла!
– Как говорил мой папуля, – слова долетают откуда-то сверху и сзади, – съел пирожок – плати должок.
Цепь настырно лезет в рукав куртки.
– Что же, господа насильники, накосячили вы, а виноват дружище Бруг?
– Кто бруг? Я бруг? – мычит Шпала. – Папуля говорил, надо в харю бить!
– Мне по боку, кто виноват. – Яйцо сплевывает под ноги. – Гони грошики, хиба на ремни порежу.
Вспоминаю сцену несостоявшегося надругательства, и меня пробирает хохот.
– Зачем тебе еще ремни? Ты и с одним-то не сладил!
– Ах ты ж погань! – Уф, как рассвирепел! Прямо лопнет сейчас!
– Вы бы уносили ноги, дружочки, – выдыхаю я.
Цепь обеспокоенно дрожит, однако волноваться не ей, ведь действие папироски кончается.