Е. Гитман – Победа в лабораторных условиях (страница 13)

Глупости всякие, в общем.

К семи годам он поумнел и проводил время в Башне с большим толком – именно в ней он придумал, чем заменить переставший работать водопровод, как сделать очаг удобнее для мамы и ещё много всякого другого. Здесь же он читал библиотечные книжки, резал деревянные игрушки и делал уроки. Но повзрослев и начав работать на фабрике, Генрих забыл про Башню – не до неё было.

За два года его отсутствия внутри ничего не изменилось, только одеяло совсем пришло в негодность и пованивало, да дождь залил всё.

Марика, которая вместо того, чтобы карабкаться по лестнице, ловко взлетела на крышу, заглянула в голубятню и пробормотала:

– Фу, какой запах!

Повеяло грозой, и вонь исчезла вместе с одеялом. Генрих вошёл первым, покинул спасительный тёплый пузырь и, достав один кристалл, вставил его в маленький желтоватый светильник. Он зажёгся, разгоняя полумрак. Марика щёлкнула пальцами, и дождь прекратился – пузырь растянулся на всю голубятню, в ней стало сухо и уютно.

Генриху сделалось стыдно.

Марика привыкла к дворцам, большим комнатам, коврам, всяким диванчикам, живым бабочкам. А он притащил её в старую засранную голубятню.

Но Марика осматривалась с любопытством, прошлась по периметру, выглядывая через щели между досками на улицу, потом спросила:

– А что это там?

– Маяк на реке. Там русло широкое, корабли подходят часто…

– Красивый. Такой… одинокий светится. Здесь очень темно, во всём Нижнем городе.

Да, оказавшись здесь, Генрих тоже часто об этом думал. В Верхнем Шеане всегда горят огни, парят магические звёзды, сияют цветы, даже от стен домов исходит слабый свет.

– Так дешевле, – объяснил он. – Кристаллы дорогие, газ есть не у всех.

Марика обхватила себя руками за плечи, как будто замёрзла, и загрустила. Генрих судорожно начал думать, чем бы поднять ей настроение, сообразил быстро и сказал:

– Покажу фокус. Сейчас!

Он подошёл к светильнику, достал кристалл. Голубятня погрузилась во тьму, но Генрих быстро ощупью отыскал другое отверстие, поместил кристалл в него, и на потолке расцвели мигающие, подслеповатые звёзды. Там были маленькие лампочки, множество. Генрих сам их прикручивал и объединял в сеть. Забыл об этом уже. А они горели.

Марика ахнула, запрокинула голову и рассмеялась.

– Без магии? Как это у тебя вышло?

Генрих не стал отвечать, а Марика всё разглядывала потолок, и мигающие огоньки прятались в её пушистых белых волосах, похожих на одуванчиковый пух. Генрих залюбовался девочкой, даже позабыл про дом и непрошеного гостя. И про пустой живот. Вообще про всё.

Глава восьмая, в которой Генриха приглашают в гости

Генрих редко помогал кому-то в классе. Во-первых, за такое можно схлопотать учительской указкой, а во-вторых, пусть сами думают или сидят в одном классе по три года. Но в этот раз он пошёл наперекор принципам и, стараясь не разжимать губ, диктовал Сэму ответы на простенькие примеры, с которыми тот никак не мог справиться.

Сдав работу, Сэм облегчённо выдохнул и слабо улыбнулся:

– Думал, провалюсь. Спасибо! – и, едва колокол оповестил о начале перемены, заговорил об очередной книжке.

Генрих слушал вполуха, но с определённым интересом. Сам бы он не стал тратить время на такую ерунду, но в исполнении Сэма звучало неплохо.

– Ой, – вдруг перебил тот сам себя на середине рассказа о похождениях очередного великого мага, – я забыл! Приходи ко мне в гости на чай? Я у мамы разрешение выпросил.

Генрих застыл и посмотрел на Сэма с недоверием, но тот широко улыбался и, похоже, приглашал на самом деле, а не в шутку.

– Что, правда? – уточнил Генрих.

– Конечно! Завтра или в первый выходной, как больше хочешь. Попьём чаю, моя сестра поиграет на пианине, она здорово это делает. А потом я покажу тебе свои книги.

Всё ещё ошарашенный, Генрих пообещал, что придёт в выходной – вечером он неизменно шёл на фабрику, теперь в красильный цех, и отпроситься оттуда возможности не было.

Первым, с кем Генрих поделился новостью, стал дядька Ратмир.

– Не ходи, – приказал он резко, дохнув перегаром.

– Почему это?

– Директорский сынок. Нечего с ними водиться.

Это звучало непонятно. Как будто быть сыном директора и жить в чистом белом доме недалеко от школы – хуже, чем ютиться в комнатушке в трущобах. Генрих так и сказал.

Дядька Ратмир ответил:

– Куда хуже. Они мещане, держатся за свои кружевные салфеточки и расписные чашечки, – он дёрнул щекой, словно чашки вызывали у него отвращение. – Копни глубже – ничего там больше нет. Доведись, за своё добро кого хочешь продадут.

Генрих чувствовал, что хочет сжаться в комок, настолько злобно звучали слова дядьки Ратмира. Он как палкой хлестал.

– Я пойду, – упрямо прошептал Генрих, глядя перед собой, в тетрадку с жёлтыми тонкими листами.

Тут дядька Ратмир расслабился, выдохнул, потрепал его по голове.

– Сходи, малец. Не слушай меня. Я болтаю всякое…

Это правда. Иногда дядьку Ратмира заносило, он принимался говорить непонятные вещи или ругался на весь свет. Но Генриху он всё равно нравился. Это было почти так же, как иметь отца, который живёт в другом доме. Даже лучше.

– Вот что, малец. Дам кое-что. – И он отошёл к большому сундуку у стены, в который Генриху было строго запрещено совать нос.

Вернувшись, он положил на стол небольшой круглый белый предмет. Генрих осторожно взял его в руки и сразу понял, что это – пробка для стиральной бочки из того самого упругого вещества, которое нельзя купить, – резины. Сверху у неё было проволочное ушко, и Генрих угадал, зачем – чтобы проще было вытаскивать пробку, не засовывая руки в мыльную грязную воду.

– Ну, только без нежностей! – проворчал дядька Ратмир, точно почувствовав, что Генрих готов разразиться потоком благодарностей. – Подрастёшь, покажу, из чего такое делать.

– Почему не сейчас?

– Мал потому что. И классификацию химических элементов не выучил наизусть.

Генрих виновато потупился. Не выучил.

Дядька Ратмир с третьего занятия постановил разделить самые важные науки на четыре: алгебра, о числах и величинах, геометрия, о формах (вдвоём они образовывали математику), физика, о законах мироздания и изменениях материи, и химия, о внутренних свойствах всех веществ. И если первые три давались Генриху легко, то с химией у них сложилась какая-то взаимная нелюбовь. Пока нужно было просто считать примеры, всё было просто. Но когда дело доходило до выведения формул и решения задач, на Генриха нападал ступор. Как ни старался, он не мог понять: как и по какому принципу множество совершенно невидимых и ещё не факт, что существующих веществ объединялись и превращались в новые.

Дядька Ратмир злился, ворчал, а потом решил, что ситуацию спасёт некая монструозных размеров таблица, которую необходимо знать на память. Выдав её Генриху, он сказал, что не вернётся к химии до тех пор, пока тот не вызубрит её. «Чтоб во сне являлась, понял?» – добавил он тогда грозно.

– Стойте-ка, – Генрих обернулся, держа пробку в руках, – вы сделали эту штуку с помощью химии?

– Видишь ли, – ухмыльнулся дядька Ратмир, – чтобы получить её, я взял одно вещество, которое знал, где добыть, и соединил со вторым. Понимая, как они воздействуют друг на друга, я добился предсказуемого результата. Какая наука нам даёт знания о веществах и их соединениях?

Через два дня Генрих сделал в бочке отвод для грязной воды, приладил к нему пробку и выучил таблицу.

***

В отличие от дядьки Ратмира, мама обрадовалась, когда Генрих рассказал ей о приглашении Сэма. Обрадовалась – и начала суетиться, повторяя, что нужен белый воротничок и манжеты. И строго велела:

– Не забудь почистить ногти и помыть уши!

Генрих прыснул – как будто Сэму есть дело до его ушей.

– Ох, Генрих, – проговорила мама, внезапно опускаясь на стул с воротничком в руках, – ты такой большой уже. И так похож на отца.

– Неправда, – отрезал Генрих, – ничуть я на него не похож.

– Ты просто не помнишь, – вздохнула мама, – но вы с ним – одно лицо.

Генрих помнил отца смутно, больше как фигуру, чем как человека. Он помнил мягкую душистую бороду. Помнил строгий взгляд. Бархатную малиновую жилетку с драгоценными пуговицами. А больше – ничего. Были ли у него такие же синие, как у самого Генриха, глаза? Такой же длинный прямой нос, который Генрих всё время боялся сломать в потасовке? Что ещё общего между ними видит мама? Он никогда не интересовался.

– Не хочу я быть на него похожим. Я его ненавижу.

– Не говори так! – тут же воскликнула мама, и Генрих с болью увидел, что у неё в глазах блестят слёзы. – Он поступил так, как был должен. Я же тебе говорила. Но до того он спас меня. Он добрый, заботливый… – Она замолчала и принялась часто сглатывать.

Генрих налил воды из чайника и поднёс ей, погладил по плечу. Ему не хотелось, чтобы она плакала, но своего мнения он не изменит.

– Прости, – улыбнулась она, выпив воду маленькими глотками, – я знаю, тебе больно о нём говорить. Мне тоже. Но иногда просто нет сил удержаться. Я всё вспоминаю, как он протянул мне руку и поднял к себе в седло…