Э. Б. Голден – Сердце и порох. Книга первая (страница 8)

Распахнув сломанное окно, я вывалилась на мокрую крышу и душный от прошедшего дождя воздух. Оставалось только скатиться по влажной черепице к пожарной лестнице, но прежде, чем я успела добраться до края, на моем запястье сомкнулись чужие пальцы. Подошвы сапог заскользили. Я выгнулась навстречу преследователю, чтобы не упасть. Колени дрожали.

– Что ты тут делаешь? – требовательным тоном повторил он.

Моя шаль свисала из ладони с ободранными пальцами и поломанными ногтями. На запястье болтался выцветший оранжевый браслет. При взгляде на пару уставших глаз меня накрыло волной облегчения.

Он был из рабочих.

Он был молод, всего на пару лет меня старше, с торчащими из-под кепки кудрями цвета ржавчины. Все его щеки были усыпаны темными веснушками.

– Тебе тут быть нельзя, – сказал он.

– Так и тебе тоже, – ответила я с гвинским акцентом Афины.

– Ну конечно нет. – Его усмешка вспыхнула полумесяцем. – Но я все равно все спектакли уже видел. А вот тебя еще нет.

Я потянула руку:

– Пусти меня, а то закричу.

Он рассмеялся:

– И дальше что? Ты же явно не из управляющих. Любой став это сразу поймет. – Он провел глазами по моим дорогим сапогам, расшитым юбкам и, наконец, дошел до мозолистых рук – не рук Афины, – и только тогда я вспомнила.

Я сняла иллюзию.

Он смотрел на мое настоящее лицо.

Я отшатнулась назад, к краю крыши, к улицам – куда угодно, лишь бы убраться подальше от этой непростительной ошибки.

– Я бы не советовал, – сказал он.

Я замерла, занеся одну ногу над краем.

– Все зрители сейчас внутри, так что площадь будет полна солдат. Нодтакты тоже там. Увидят, как ты спускаешься, и им станет очень интересно, что такая милая управляющая делала на крыше. – На веснушчатой щеке появилась ямочка, но улыбка стала натянутой. – Жаль будет, если они узнают о сломанном окне, не думаешь?

В животе все кипело. Я то и дело переводила взгляд с него на лестницу и обратно. Инстинкты говорили мне шевелиться, бежать, убираться куда подальше. Будь я по-прежнему в полном образе Афины, ставы бы, наверное, даже помогли мне. Особенно увидев со мной рабочего.

«В этом мире каждый сам за себя. Ты тоже». Девятое правило.

Покосившись на парня, я почувствовала, как внутри все свернулось, и воззвала к рассудку. Если бы я выбежала к ставам со своим лицом, они бы увидели меня насквозь. А превращаться в Афину теперь, когда этот рабочий уже увидел мое настоящее лицо и потрепанные руки, было нельзя. Да, я многим рискнула, когда пришла сюда, но показывать кому-то свою трансформацию? Никогда.

Отец отказывался даже разговаривать об иллюзии.

Когда я была маленькой, стоило мне спросить, откуда у нас такая способность и у кого еще она есть, он хлопал дверью и закрывал меня в комнате. Когда он начал отпускать меня на самостоятельную разведку перед заданиями, я пыталась искать сама, но толком ничего не нашла. Казалось, словно мы были единственными людьми на земле, способными менять лица.

Со временем я наткнулась на легенды о восьми богах Кирру, которые могли притворяться другими людьми и передавать божественные вести, притворяясь другом или членом семьи, но мы с отцом не были богами. Сначала я наивно боялась, что отец разозлил одного из богов, что иллюзия была их проклятием. А потом мне стало все равно. Какая разница, откуда мы взяли эту силу, ясно было одно – она была опасной. Ставы жестоко наказывали за поклонение любому богу, кроме их императора. Однажды на моих глазах трое солдат избили женщину, жившую в переулке под нашей кухней, потому что она утверждала, будто может разговаривать с гвинскими святыми.

Если бы ставы знали, что я могу менять лица, то назвали бы меня про́клятой. И разорвали на мелкие кусочки.

Я осторожно вернулась на крышу. Рабочий выдохнул, потом стащил с себя куртку и кинул мне под ноги.

– Садись, – сказал он, плюхаясь на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. – Жалко такое платье пачкать.

Мои щеки вспыхнули. Он явно думал, что одежду я украла. Чисто технически это было неправдой. Одежду Афины я покупала у швеи в Округе управляющих. А вот деньги, которыми я за нее платила, – это уже была другая история.

Я села на его куртку. Вокруг нас простирались волны крыш, поднимающиеся к особнякам баронов на холме и спускающиеся к трущобам на краю моря. Уходящая гроза оставила за собой сияющий над водой закат.

Рабочий снял кепку и прищурился, глядя на горизонт. У него было впалое, угловатое сложение, свойственное бедному классу, но было что-то на редкость непринужденное и спокойное в том, как он себя держал, словно ему в его теле было совершенно комфортно. На запястье без браслета сидели наручные часы, сломанные. Повернув голову, он заметил, что я рассматриваю его, и по моим ключицам растекся румянец. В его глазах что-то сверкнуло.

– Из тебя хорошая актриса, – сказал он. – Почти поверил, что ты из управляющих. Я Бреган, кстати.

Я посмотрела на потертый край рукава его куртки. Оливковая кротовая кожа, стандартный для рабочего класса материал – грубый, но плотный и теплый. Я не могла и вспомнить, когда последний раз разговаривала с кем-то без подвоха. Обычно я заводила беседы с людьми только в рамках разведки или работы. Впервые в жизни я была не подготовлена. У меня не было сценария. От этого по коже шли мурашки. Если я здесь ни с кем поговорить не могу, то что будет, когда я наконец-то окажусь в Иакирру?

Бреган откинулся на спину и потянулся словно кот, согнув одну ногу в колене. Когда он сцепил руки за головой, край его льняной рубашки задрался, обнажая полоску веснушчатой кожи. Мое сердце споткнулось.

«Когда не знаешь, что сказать, спрашивай».

– Ты… ты часто сюда приходишь? – спросила я, возвращаясь к своему родному бедняцкому островному акценту. Он и так уже понял, что я не из управляющих и не с континента.

– Каждый спектакль, – сказал он. – Иногда по несколько раз, если он хорош. Ты как окно нашла?

Несколько лет назад, когда отец совсем редко бывал дома, я изучила каждый уголок «Рояля», надеясь найти лазейку внутрь. Несколько недель прошло, прежде чем я обнаружила сломанное окно.

Я пожала плечами:

– Это было просто.

Он тихо хмыкнул. Шли секунды. Стало так тихо, что я чувствовала, как под нами гремит музыка «Дебютантки».

Бреган вздохнул:

– Ненавижу этот балет.

– Почему?

Он фыркнул:

– Дебютантка только и делает, что врет людям, соблазняет их, а потом бросает с разбитым сердцем.

– Она не врет. Она ищет свою пару.

Он вытаращился на меня:

– И как она собирается найти себе пару, если она постоянно подстраивается под чужие движения? Сочьятова хороша, тут не спорю, но история отвратная. Пятый акт вообще дурь полная. Лучше бы трагедию сделали.

Я впилась пальцами в юбки. Я и сердзат-то еле знала, что уж там говорить о пятых актах или трагедиях. Глаза снова метнулись к краю крыши. Если не вернусь домой раньше отца, никаких танцев я больше не увижу.

– А зачем тогда пришел, если тебе так не нравится? – спросила я.

– Просто делать нечего. – Бреган пожал плечами, глядя на садящееся солнце. – Но это все равно плохой балет. Вот, скажем, «Кун и Инсей», – вот это я понимаю, история любви. Или «Сердце свахи». Даже «Слезы вдовы» и то лучше этого, а там такая печаль, что даже став бы расплакался.

Никогда не слышала ни одного из этих названий.

– Откуда простой рабочий столько знает о балете?

– А это не балет. Это театральные постановки.

По спине пробежал холодок.

Любой, кто стал бы играть в чем угодно, кроме сердзата, был бы казнен за измену.

– Театр же запрещен.

– Запрещен. – Лучи заката танцевали на лице Брегана, а он смотрел на меня завороженно, словно это я была балетом и он не хотел упустить и секунды. Никто никогда на меня так внимательно не смотрел.

Я поежилась, но отворачиваться не стала.

– А другие акценты знаешь? – спросил он наконец. – У меня вот вечно с ними проблемы. Ма пытается научить меня Кирру, но это же просто смешно. Как они умудряются произносить все согласные так четко?

Мои губы тронула улыбка.

– Да не так уж это и сложно.

– Значит, знаешь?

Наши взгляды встретились. Все это было очень опасно, но то, что затрепетало внутри меня, почему-то совершенно таким не казалось. Как же чудесно было просто позволять разговору зайти куда угодно. На лбу Брегана появилась морщинка, похожая на вопросительный знак. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, передумал, потом опять открыл.

Бам. Бам. Бам.