Э. Б. Голден – Сердце и порох. Книга первая (страница 19)

Заключенные и бойцы смотрели на него. На них давила усталость. В глазах блестело нетерпение. Они хотели, чтобы все закончилось. Хотели пойти домой.

Бреган выдохнул, глядя на отцовскую ладонь на своем плече, на его недостающий палец.

Ладно. Но просто так он это спускать не собирался.

Сцена четырнадцатая

Над новым Луисонном взошло солнце.

Под алым небом реформисты казнили всех нодтактов и ставов, желавших мне смерти. Громко объявлялись приговоры за преступления против мира, человечности и свободы, пятерками выводили на мосты обвиняемых. Им на головы натягивали черные мешки. На шеях затягивали удавки.

Барон Хулей, новый временный президент Луисонна, командовал казнью, словно дирижер оркестром. Солнце золотом сверкало на волосах, делая его похожим на те золотые слитки, которые мы с отцом когда-то украли у него – та кража, которая поставила крест на всем, перерезала первую нить в моей расходившейся по швам жизни. Я уверена была, что после Кровавого Пятдня он бросил движение реформистов, но нет. Вот он был в их главе.

Сидя на крыше башни с часами я наблюдала, как барон приказывал столкнуть нодтактов с мостов, как падали их тела на заготовленные снизу лодки. Меня бы он убил так же легко и быстро, за все то, что я причинила ему.

Но он не знал моего настоящего лица.

Только луисоннские нодтакты раскрыли мою иллюзию, и все они умирали у меня на глазах.

К окончанию расправы я чувствовала себя совершенно опустошенной.

Мысли бегали где-то по поверхности моего ступора, словно снежинки на замерзшем пруду. Мир замедлился. Звуки восстания утихли. Осколки моего прошлого парили в воздухе вокруг, ожидая, какие из них я выберу. Что решу сохранить, а от чего избавиться.

Отъезд в Кунсии, создание себя заново, – все это было сырой мечтой, рожденной из отчаяния, как и все мои детские фантазии. Но на самом деле я не хотела садиться на тот корабль. Только одну жизнь я хотела по-настоящему: жизнь среди «Игроков», на сцене, рядом с Бреганом. Я думала, что все те мечты погибли в Кровавый Пятдень, но, может быть, в этот день они могли воскреснуть на рассвете, как и весь город.

Закрыв глаза, я увидела Брегана на крыше площади Совеста, с ружьем в руках. Сердце болезненно сжалось. В то лето он не хотел участвовать в жестокости реформистов, но стало очевидно, что Кровавый Пятдень все изменил. Для нас обоих. Судя по всему, как и я, он пожертвовал частью себя, чтобы выжить.

За последние четыре года, задыхаясь в тисках отцовского наследия, я натворила много ужасного – такого, за что Бреган бы меня возненавидел, за что меня отвергла бы труппа, за что меня бы убил Хулей. Но теперь ставского режима не стало, так что, может быть, никому и не нужно было обо всем этом знать.

Я поднялась на ноги. Отряхнула платье.

Карманное зеркальце, потайной нож и платье – вот и все, что у меня осталось. Денег на отъезд у меня больше не было, даже если бы я и хотела уплыть. А я не хотела. Только не теперь. Твердой рукой я сорвала с себя браслет ткачихи, скомкала ее документы и скинула их с крыши.

Крышка моего старого зеркальца была залита кровью. Я смазала ее пальцем, отчищая последний кусок моего детства, и открыла зеркало.

На меня взглянула Шури, светловолосая девчонка из реформистов. Покосившись на барона, я помедлила. Главное, чтобы он никогда меня не разгадал. Тогда все сработает.

Я отпустила нитку иллюзии. Облегчение накрыло меня волной, заставляя рухнуть на четвереньки, задыхаясь после нескольких лет непрерывного напряжения. Когда перед глазами перестали плясать пятна, я снова подняла зеркало.

Оттуда на меня смотрело мое собственное лицо.

Сцена пятнадцатая

Весь город вывалил на улицы Луисонна.

Дрейфи со своими бойцами отправился к Регентскому холму, проверить, как там Аддим Таидд, а Бреган с Жаком остались проводить Пятерку обратно к храму на площади Совеста. Всю дорогу их сопровождали черные хлопья пепла, танцующие в тумане на фоне насыщенного победного рассвета. И впервые за долгое время людям хотелось смотреть на город, а не на горизонт. Брегану хотелось бы расслабиться вместе с ними, но он никак не мог перестать думать об освобожденных ставских охранниках.

Дрейфи отпустил их, а затем соврал о причине. Это Брегану было кристально ясно. Он только все никак не мог понять, что выигрывал сам Дрейфи, отпуская четверых ставов. Обычно заведенный, мужчина на этот раз вел себя исключительно расслабленно. Ни он, ни его бойцы не смотрели Брегану в глаза. Они что-то скрывали, и временному президенту следовало об этом знать.

По мере приближения к площади вокруг пополз нарастающий, словно ветер, шепот.

– Смотрите, вон они.

– Пятерка жива.

Множество глаз следило за заключенными, их тюремной одеждой, потрепанными лицами и истонченными костями. Бреган дергался от каждого нового шепотка, наблюдая за отцом. Па безэмоционально смотрел на каблуки ботинок Жака, и что-то Брегану не казалось, будто он чувствовал себя героем. Бреган так точно не чувствовал. Ни один из них не вступал в движение реформистов ради славы. Никто из их семьи. Они вступили в движение повстанцев из отчаяния, из желания написать свое будущее самостоятельно, ради шанса жить в мире, где можно будет говорить свободно и делать, что захочется, не обрекая при этом своих любимых на смерть.

И вот они наконец-то достигли всего этого, но Бреган чувствовал лишь опустошение.

– Мы победили, – тихо сказал он не то отцу, не то самому себе.

Па поднял глаза, пару раз моргнул. Бреган не стал отводить взгляд. Он потерял Фирин, они оба потеряли ма. За эти годы им пришлось делать такое, чем не приходилось гордиться, такое, что Брегану было не забыть до конца жизни, но по крайней мере они убедились, что его прадедушка, дядя, кузен и бесчисленное количество других людей не погибли почем зря. А это уже было что-то. Может, этого даже было достаточно.

После долгой, тяжелой паузы па кивнул:

– А что за Совет?

– Все движение в прошлом месяце проголосовало за учреждение временного правительства, – сказал Бреган. – Нам нужно хоть какое-то руководство, чтобы обеспечить стабильность, раз уж мы ее выиграли. Утвердили следующую схему: президент во главе Совета из пяти членов – по одному от баронов, управляющих и торговцев и двое от рабочих. Один рабочий представлял округ Луисонна, в том числе и зетов, а второй – остальные части островов Икета, которые были в основном заполнены жителями рабочего класса. Со временем им предстояло переименовать все районы и придумать новые определения, но все по порядку. Через пару месяцев устроим выборы президента, – добавил он, – а потом еще одни, для Совета. До тех пор Дрейфи с остальными будут их заменять.

– А ты не с ними? – спросил па.

– Нет. Я не стал вызываться. – Бреган не хотел быть политиком. Он и реформистом-то быть никогда не хотел.

Раннее утро звенело криками, когда они вышли на площадь Совеста.

Перед заброшенным храмом, убежищем «Тайных Игроков», трещал огромный костер. С десяток молодых рабочих сидели на опрокинутой статуе ворставского императора, передавая друг другу напитки, и призывали людей кидать браслеты и документы в огонь.

– Тогда чем займешься? – спросил па.

Бреган уставился в танцующее пламя. Кожа дымилась, бумага скручивалась в комки.

Будущее всегда было чем-то неуловимым. Каждый раз, стоило ему хоть начать его представлять, ставы все разрывали на части. Последние четыре года, живя под землей и скрываясь от режима, он сосредоточился на освобождении отца из тюрьмы. Что-то дальше представить было просто невозможно. Бо́льшая его часть вообще не ожидала, что он доживет до конца. И вот он дожил. И, честно говоря, не знал, что ему делать.

На краю зрения мелькнуло лицо Фирин, и он потер глаза, прогоняя ее. Вместо того чтобы ответить отцу, он заозирался, пытаясь найти на площади барона Хулея. Не нашел. Не нашел вообще никого из Совета реформистов.

Кто-то схватил его за плечо. Когда Бреган обернулся, широкая улыбка Тэза словно ударила его в грудь. Актер сгреб его в сокрушительные объятия, и Бреган вцепился в него в ответ. До этого момента он даже и не замечал, насколько сильно старался не думать о том, кто выжил в этой ночи, а кто нет. Большинство из труппы вызвались помогать раненым во время восстания – когда Тэз отстранился, его льняная рубашка была вымазана в чужой крови.

– Слава предкам, ты в порядке, – сказал Тэз, утирая красные глаза.

– Взаимно, – сказал Бреган. Хотел было спросить о других «Игроках», но не смог найти слов. Вместо этого он спросил: – Не знаешь, где барон Хулей?

– Я нигде не видел. Можешь спросить у Мезуи.

Стиснув плечо Тэза еще разок напоследок, Бреган взобрался по главным ступеням храма, вместе с волонтерами, помогающими раненым. Когда он ступил через порог, весь мир переменился подобно зимнему ветру.

Вдоль стен штабелями лежали завернутые в простыни трупы. За следующей дверью виднелась внутренняя часть храма, усеянная стонущими пациентами. Они лежали на скамьях, сворачивались клубками на подоконниках, сидели в каждом углу. Бреган замер, окруженный мертвыми. Странный вес свернулся в животе, притягивая его к земле.

Вот она, цена, которую они заплатили за свободу.

Нет. Цена, которую ставы заставили их заплатить.

– Да вы издеваетесь! – прорычал за его спиной па.