Дзюн-Итиро Танидзаки – Кошка, Сёдзо и две женщины (страница 4)

— Она ведь говорит, что уйдёт, если ты не сдержишь слово.

— Пугает, и всё.

— Может, и пугает, но раз уж ты заговорил, так, по-моему, лучше сделать, как обещал. А то она снова начнёт шуметь.

Сёдзо обиженно надул губы и понурился. Попытка унять Ёсико с помощью матери провалилась.

— А если вправду уйдёт? Вон как её разобрало, может и в самом деле уйти. А я не допущу, чтобы моя невестка ушла из дома из-за кошки. Как мне после этого людям в глаза смотреть? Ты не о себе, ты обо мне подумай.

— Значит, вы тоже велите отдать Лили?

— Велю. Отправь её потихоньку к Синако, жена тем временем успокоится. А там, глядишь, и подобреет, тогда заберёшь обратно.

Было ясно, что отданное однажды обратно не вернут, и дома снова взять не позволят, но точно так же, как Сёдзо привык искать у матери утешения, так и она умела ловко успокоить его, словно маленького ребёнка, какой-нибудь явной выдумкой. Добавим к этому, что ей всегда удавалось заставить сына делать только то, что ей бывало угодно.

Мать была маленькой, худощавой женщиной, носила поверх кимоно старомодную ватную безрукавку и выглядела тщедушной старушкой, но голова у неё работала на редкость чётко, и суждения были безошибочны. «Бабка куда толковее сына», — говорили в округе. Изгнание Синако совершилось в конечном счёте по её воле, и многие считали, что Сёдзо до сих пор жалеет о первой жене. В округе старуху не любили, и всеобщее сочувствие было на стороне Синако, но она твердила, что если муж жену любит, то, что бы свекровь там ни говорила, такую невестку ей не выгнать, так что Сёдзо и сам, дескать, был сыт по горло. Так оно, правда, и было, но если бы она вдвоём с отцом Ёсико не приложила к этому делу руки, у одного Сёдзо ни за что не хватило бы духу выгнать первую жену, в этом можно было не сомневаться.

Мать и Синако не ладили с первых же дней. Гордая Синако очень следила, чтобы никто ни в чём не мог её упрекнуть, и всячески старалась услужить свекрови. Но как раз это и раздражало старуху. «Невестка у меня исправная, — часто говорила она, — заботится, только мне её забота ни к чему. А всё оттого, что не от сердца это у неё идёт, нет у неё жалости к старому человеку». Короче говоря, нелады объяснялись тем, что обе, что свекровь, что невестка, были с характером. Правда, года полтора прожили вроде бы мирно, по крайней мере внешне, но затем О-Рин объявила, что ей невестка не по душе, и зачастила в Имадзу, где жил её старший брат Накадзима, дядюшка Сёдзо. Она гостила у брата по несколько дней. Когда обеспокоенная Синако приезжала её проведать, старуха говорила: «Поезжай домой, пускай за мной Сёдзо приедет». Сёдзо ехал, дядя и Ёсико вместе удерживали его и допоздна не отпускали домой. Сёдзо уже догадывался, что тут кроется какой-то тайный умысел, Ёсико без устали таскала его за собой то на бейсбол, то на пляж, то в парк Хансин, и он, как на верёвочке, следовал за ней. Во время этих беззаботных прогулок он почувствовал, что её близость его волнует.

Дядя жил зажиточно, у него была маленькая кондитерская фабрика тут же, в городе Имадзу, и несколько доходных жилых домов вдоль автомагистрали, но с Ёсико он порядком намучился, возможно потому, что девочка рано осталась без матери. Во всяком случае, из школы высшей ступени её не то исключили, не то она ушла сама, не захотела дальше учиться, и после этого какое-то время, что называется, никак не могла «найти себя». Раза два убегала из дома, её имя даже попадало в скандальную газетную хронику. Пора было выдавать её замуж, но женихов всё не находилось, да в иную чопорную семью они и сама пойти бы не согласилась. Тут-то О-Рин и заметила, что отцу не терпится пристроить дочь куда-нибудь в хорошие руки. Ёсико была ей всё равно что родная дочь, и нрав её она знала прекрасно. Не велика беда, девчонка, конечно, непутёвая, но уже ведь не маленькая, начинает кое-что соображать, выйдет замуж, так небось и дурить перестанет, да и что за грехи за ней такие особенные… Зато приданое у этой невесты — два доходных дома, а жильцы платят по шестьдесят три иены каждый месяц… Отец перевёл дома целых два года назад на имя дочери; по подсчётам О-Рин, одного только основного капитала за это время набралось тысяча пятьсот двенадцать иен. Такое приданое, да плюс ещё шестьдесят три иены каждый месяц, положить в банк, так через десять лет накопится целое состояние. Было ради чего стараться.

Правда, самой ей жить осталось не так уж долго, попользоваться этим добром ей вряд ли удастся, но каково-то придётся её бестолковому Сёдзо, когда её не станет? Она не может умереть спокойно, пока не обеспечит сына. Построили новую дорогу, провели электричку, старая дорога в Асию постепенно хиреет, долго ли ещё продержится их лавчонка? А если придётся переехать, значит, лавку нужно будет продать, и куда ж тогда податься? Сёдзо в таких делах полный неумёха, он будет голодать, а торговлю наладить не сумеет.

Мальчишкой он учился в вечерней школе и работал то в банке посыльным, то в гольф-клубе подавальщиком мячей, как стал постарше — учеником повара, но нигде не задерживался подолгу, работал спустя рукава. А тут умер отец, вот он и оказался владельцем мелочной лавки. На самом-то деле всю торговлю вела мать, а Сёдзо, даром что мужчина и должен бы, казалось, заняться делом, только и знал, что возиться с кошками, играть на бильярде и разводить карликовый садик, да ещё заигрывать с девицами из дешёвых кафе. Как-то раз, правда, попросил у дяди денег взаймы, хотел открыть кафе при дороге, но дядя его отчитал, на том дело и кончилось.

Четыре года назад, когда Сёдзо было двадцать шесть лет, он попросил Цукамото, продавца татами, найти ему невесту и женился на Синако, бывшей в услужении в одном доме в Асии. К этому времени торговля уже пошла из рук вон плохо, едва сводили концы с концами. Правда, были постоянные покупатели, ещё с отцовских времён, какое-то время они выручали, но вот уже почти два года нечем стало платить за аренду участка, на котором стояла лавка. При цене пятнадцать сэн за цубо долг составил что-то около ста двадцати иен, выплатить его не было ни малейшей надежды. Синако, убедившись, что на Сёдзо рассчитывать не приходится, стала подрабатывать шитьём, бралась за любую работу, более того, пустила в дело собственные сбережения, накопленные в годы службы, от них тоже довольно скоро почти ничего по осталось. Конечно, выгонять такую невестку было несправедливо, понятно, что все соседи её жалели. Но, по мнению О-Рин, тут уж, как говорится, было не до жиру, быть бы живу, к тому же развод облегчался тем, что Синако так и не понесла. Отец Ёсико тоже был рад одним махом и дочь пристроить, и племянника облагодетельствовать, а потому охотно содействовал О-Рин в её затее.

Так, стараниями родителей, Сёдзо и сошёлся с Ёсико. Впрочем, все относились к нему неплохо, он умел нравиться. Красавцем он не был, но, видимо, в нём привлекали добрый нрав и какая-то детская наивность. Когда он работал подавальщиком мячей, богатые игроки в гольф и их жёны привечали его и задаривали подарками на Новый год и праздник Бон, в разных кафе он имел головокружительный успех и ухитрялся часами торчать там почти без денег; всё это приучило его к праздной жизни.

И теперь, когда О-Рин ценой таких усилий раздобыла ему жену со средствами, никак нельзя было её упускать; О-Рин знала, что та легка на подъём, так что лучше уж они с сыном будут приноравливаться к её капризам. Таким образом, в истории с кошкой с самого начала всё было ясно. Честно говоря, О-Рин самой эта кошка осточертела. Сёдзо привёз Лили из Кобе, где одно время жил, работая в тамошнем ресторане. С её появлением в доме стало невыносимо грязно. Сёдзо доказывал, что киска нигде не гадит и делает только в песочек. Это, конечно, было прекрасно, но она даже с улицы приходила делать в этот песочек, от него ужасно воняло, и вонь разносилась по всему дому. Вдобавок киска расхаживала с прилипшим к заднице песком, из-за этого все татами стали шершавыми, что твоя наждачная бумага. В дождливые дни воняло ещё сильнее, буквально нечем было дышать, и когда кошка возвращалась с прогулок, то там и сям чернели следы от её мокрых и грязных лап. Сёдзо очень гордился также тем, что Лили не хуже человека умеет открывать и двери, и фусума, и сёдзи — словом, всё, что раздвигается. Но гнусной твари хватало разумения только на то, чтобы открывать, а закрывать она уже не могла, и в холодное время всё, что она пооткрывала, приходилось закрывать самим. Это бы ещё полбеды, но из-за кошки бумага на сёдзи была вся в дырах, а двери и фусума в царапинах. Кроме того, нельзя было оставить без присмотра ни сырое, ни варёное, ни жареное, всё мгновенно пожиралось, даже во время стряпни провизию приходилось прятать в мойку или под сетку от мух вплоть до самой подачи на стол. Но хуже всего было то, что частенько Лили рвало. Увлёкшись своими акробатическими фокусами, Сёдзо перекармливал её, и стоило ей отойти от стола, как ужин извергался из неё наружу, так что потом везде валялись рыбьи головы и хвосты.

До появления Синако вся стряпня и уборка входила в обязанности О-Рин, она вдоволь натерпелась от Лили и сносила всё это до сих пор только из-за одного случая. Как-то раз, лет пять или шесть назад, она уговорила Сёдзо отдать Лили одному зеленщику из Амагасаки. И вот примерно через месяц кошка сама прибежала обратно. Ну, собака — это ещё понятно, но чтобы кошка проделала путь длиной в пять-шесть ри в поисках любимого хозяина! После этой трогательной истории не только Сёдзо привязался к Лили вдвое крепче прежнего, но и О-Рин примолкла, то ли разжалобившись, то ли напугавшись. Когда же в доме появилась Синако, О-Рин стала обращаться с кошкой почти что ласково — по той же причине, что впоследствии и Ёсико: Лили давала прекрасную возможность насолить Синако. Поэтому Сёдзо был совершенно обескуражен, когда увидел, что мать неожиданно встала на сторону Ёсино.