Дзюн-Итиро Танидзаки – Кошка, Сёдзо и две женщины (страница 3)
Правда, покамест у Ёсико не было конкретного повода заявить во всеуслышание, что она не любит Лили, и она сдерживалась, успокаивая себя тем, что это всё-таки всего-навсего кошка. «Для мужа Лили просто игрушка, по-настоящему он любит только меня, я для него незаменимая и единственная. Корить его за кошку — значит унижать самое себя». Она изо всех сил старалась быть снисходительной, говоря себе, что глупо ненавидеть ни в чём не повинное животное, одним словом, старалась приноровиться к прихоти мужа. Но долго так продолжаться не могло, Ёсико не отличалась терпением. Раздражение постепенно накапливалось и всё сильнее проступало наружу. История со ставридкой окончательно вывела её из себя. Чтобы доставить удовольствие кошке, муж заставляет подавать на ужин еду, которую жена терпеть не может, да ещё врёт жене при этом, будто это его любимое блюдо, — ясно, что кошка ему милее жены. Она старалась закрывать на это глаза, но тут уж её прямо, что называется, носом ткнули, волей-неволей всё поймёшь, больше себя уже не обманешь…
С одной стороны, письмо Синако основательно подхлестнуло её ревность, но с другой — оно всё-таки заставило её сдержать раздражение. Она не собиралась терпеть кошку больше ни одного дня и решила немедленно переговорить с мужем, чтобы тот отправил её к Синако. Но после этого письма получалось, что она просто-напросто выполняет чужую просьбу, а это было бы для неё чересчур оскорбительно. Надо было решать: против кого ей действовать — против мужа или против Синако? Если показать письмо мужу и начать с ним советоваться, получилось бы, что Синако удалось натравить её на мужа, а этого ей вовсе но хотелось. Поэтому письмо она пока что припрятала. Кто же всё-таки больше всех виноват? И Синако отвратительно поступила, и с мужем терпенья нет… Но он-то каждый день перед глазами, есть отчего выйти из себя, к тому же её сильно задела фраза из письма:
В сущности, поначалу она ещё окончательно не решила выгнать Лили, но её возмутила реакция Сёдзо. Это решило всё дело. Ёсико считала себя безусловно правой, и всё могло бы окончиться благополучно, если бы Сёдзо сразу признал себя виноватым и без всяких возражений согласился бы с нею. Тогда потом она, наверное, отошла бы, и, может быть, всё окончилось миром. Но он стал оправдываться, увиливать… Вот и всегда он так: не согласен — так прямо и скажи, а он всё увёртывается, как угорь, пока не припрёшь его к стенке; кажется, ну всё, теперь уж он не отвертится, глядишь, а он опять вместо ответа мямлит что-то невразумительное. Вроде бы уже совсем согласился, и всё-таки ясного «да» от него не услышишь. Какой-то он ненадёжный, всё крутит, хитрит. Ёсико убедилась, что дело с кошкой обстоит не так просто, — обычно Сёдзо шёл навстречу всем её прихотям, а тут упёрся и ни за что не соглашается, заладил одно и то же: «Так ведь это ж кошка, кошка, всего-навсего кошка». Очевидно, его любовь к Лили прочнее, чем думала Ёсико, он просто не в силах расстаться с кошкой.
— Послушай! — снова начала она ночью, когда залезла под москитную сетку. — Повернись-ка ко мне.
— Да ну тебя, я спать хочу, дай поспать…
— Не дам, пока не кончим давешний разговор.
— Отчего непременно сегодня, давай завтра поговорим.
Четыре стеклянные двери, прикрытые лишь занавесками, пропускали в комнату свет наружного фонаря, выхватывавший неясные очертания предметов. Сёдзо лежал на спине, сбросив одеяло, но с последней фразой повернулся к жене спиной.
— Повернись ко мне! Тебе говорят!..
— Пожалуйста, дай заснуть, вчера я совсем не выспался, москиты налетели под сетку…
— Так ты выполнишь мою просьбу? Обещай, иначе не дам заснуть.
— Покою от тебя нет. Что обещать?
— Не притворяйся, пожалуйста, будто спишь… Отдашь Лили или нет? Давай решай!
— Завтра, давай завтра подумаем, — С этими словами он тут же сладко захрапел.
Ёсико вскочила, придвинулась к мужу и больно ущипнула его за ягодицу.
— Послушай-ка!
— Ай! Ты что! Больно!
— Когда тебя Лили царапала, ты и не пикнул, а я ущипнула — так больно, да?
— Перестань, больно!
— Погоди, сейчас я тебя всего расцарапаю: кошке можно, а мне, выходит, нельзя?
— Ай, ай, ай! — завизжал Сёдзо, вскочив и защищаясь от нападения жены. Кричать громко он боялся, чтобы не разбудить старуху мать, спавшую наверху. Но жена продолжала царапаться. Она била его в лицо, плечи, грудь, руки, ноги, и всякий раз, как ему удавалось уклониться и удар не достигал цели, по дому разносился гул, — Ну как?
— Не надо, не надо больше!
— Что, проснулся?
— Ещё бы! Ох, как больно, всё тело прямо горит!
— Ну так отвечай же, отдашь. Лили или нет?
— Ох, как больно… — Рассерженный Сёдзо гладил расцарапанные места, но не отвечал.
— А-а, опять дурака валять? Так вот тебе! — И тут же острые ногти с силой прошлись по его щекам. Взвившись от боли, он завопил во весь голос. Крик напугал даже Лили, поспешившую убраться из-под москитной сетки.
— За что ты меня?
— За Лили, вот за что!
— Опять ты за своё!.. Сколько можно приставать с этим вздором?
— Буду приставать, пока не ответишь. Ну, отвечай, кого ты выгонишь, меня или Лили?
— Да кто ж тебя выгоняет?
— Значит, отдашь Лили?
— Отчего непременно так ставить вопрос?
— Оттого, что я так хочу. — Ёсико схватила мужа за ворот и принялась его колотить.
— Ну же, отвечай! Живо, слышишь?
— Ох, уймись ты, а?
— И не подумаю! Ни за что. Отвечай живо!
— Ладно, так и быть, отдам Лили.
— Правда?
— Правда. — Сёдзо закрыл глаза с видом человека, решившегося на отчаянный шаг. — Но только, пожалуйста, потерпи ты ещё неделю. Может, ты опять рассердишься, но сама подумай: ведь она прожила у нас десять лет. Самую последнюю скотину, и ту жалко так сразу выгнать. Я её подержу ещё недельку, чтобы она слишком уж не горевала, накормлю досыта напоследок, в общем, сделаю что могу! А? И ты тоже успокойся и будь с ней поласковей. Кошки, они добро помнят.
Отказать в такой прямодушной, трогательной просьбе было невозможно.
— Хорошо, ещё неделю.
— Ладно.
— Дай руку.
— Зачем? — Прежде чем Сёдзо успел что-либо сообразить, он почувствовал, что мизинец жены крепко уцепился за его мизинец в знак нерушимости клятвы.
— Маменька!
Прошло несколько дней. Ёсико не было дома, она ушла в баню, а Сёдзо остался в лавке.
— Маменька, у меня к вам просьба… — войдя в комнату, сказал Сёдзо и нерешительно присел у столика, за которым в одиночестве завтракала мать.
Мать сидела, совсем ссутулившись над своим маленьким столом, и ела чуть тёплый, мягко разваренный рис, сдобренный солёной морской капустой, который каждое утро готовили ей на завтрак.
— Понимаете, Ёсико вдруг объявила, что терпеть не может Лили, и велит отослать её к Синако…
— Не оттого ли шум-то был на днях?
— А вы, маменька, слышали?
— Среди ночи как не услышать. Я перепугалась, думала — землетрясение. От того и шумели, значит?
— Да… Вот, поглядите. — Сёдзо засучил рукава. — Сплошные синяки да царапины. И на лице тоже, вот, заметно ещё.
— За что ж тебя так?
— Ревнует. К кошке ревнует, говорит, я её слишком люблю. Ну откуда, скажите, берётся такая чушь несусветная?
— Синако всё время то же самое твердила. Ты такой кошатник, что любая женщина станет ревновать.
— Фу, маменька, — надулся Сёдзо, словно избалованный ребёнок. Он с детских лет привык находить у матери поддержку и ласку и до сих пор привычку эту сохранил. — С вами слова нельзя сказать про Ёсико, всегда вы на её стороне.
— А зачем ты с другими водишься? Всё равно с кем, с кошкой ли, с женщиной… Вот молодая жена и обижается.
— И напрасно. Я очень Ёсико люблю. Больше всех.
— Раз любишь, так делай, как она хочет, дело-то пустяковое. Она уж мне говорила.
— Говорила? Когда?
— Вчера. Не могу, говорит, больше видеть эту Лили, он мне обещал через несколько дней отправить её к Синако. Ты правда обещал?
— Правда. Обещать-то я обещал, только, может, как-нибудь обойдётся, может, вы за меня заступитесь? Помогите, маменька!