Джун Хёр – Красный дворец (страница 41)
— Возвращайся к нам, Хён-а, — тихо сказала мать и ушла. У меня было тяжело на душе, и я стала молиться о том, чтобы мне не довелось пустить в ход этот кинжал, и одновременно думала: «Я никогда никому не причиню им боль».
Но, возможно, именно так некоторые убийцы и считают — до тех пор, пока не теряют самое дорогое в жизни.
Я гадала, а что же дороже всего мне?
Что может побудить меня лишить жизни другого человека?
17
Я не увидела Оджина на берегу реки Хан, но, перебираясь на другой ее берег, поймала краем глаза проблеск синего шелка на фоне скопления лодок и рыбаков. Он стоял, сложив руки за спиной, и чрезвычайно сосредоточенно слушал какого-то торговца с взваленными на спину коробками. У торговца в руке был сложенный веер, которым он показывал в разных направлениях, а затем прочертил в воздухе волнообразную линию, словно изображал горы.
Я подошла ближе и услышала, как торговец спросил на юго-западном диалекте:
— Точно все запомнили, наыри?
— Получив информацию, — негромко ответил Оджин, — я редко ее забываю.
«Само собой», — подумала я, глядя, как он роняет монету в руку торговца. Оджин сдал государственный экзамен — кваго — в столь юном возрасте, что сомневаться в его способности запоминать и понимать не приходилось. Многие из тех, кто желал сдать этот экзамен, начинали готовиться к нему с пяти лет, но проваливали и на тридцатом году жизни, и даже на восьмидесятом.
Я понимала, почему эти люди так исступленно старались: они хотели вырваться из безвестности.
Безвестности, которой мне теперь не избежать.
Отец будто пробуравил дыру в моем сердце, и его остатки болели у меня в груди. Отец лишил меня мечты, лишил всего.
Заставив себя забыть о своем горе, я глубоко вдохнула свежий воздух и нашла взглядом Оджина. Теперь он шел по широкой пыльной дороге, которая, казалось, исчезает в бледно-голубой дымке. Я последовала за ним, держась на несколько шагов позади, чтобы он меня не услышал, и надвинув шляпу пониже.
Спустя какое-то время, уверившись, что он меня не обнаружит, я ослабила бдительность. В животе у меня заурчало от голода, и я развязала небольшой походный мешок, который собрала для меня служанка Моккым; в нем были монеты, чистые бинты и сушеные кальмары. Я взяла кусочек кальмара и, начав жевать, огляделась по сторонам.
Природа нашептывала мне свое извечное обещание, прямо как тогда, у павильона Сегомджон. Пусть я и потеряла работу — а может, впереди меня ждут и другие потери, — но в конечном счете все будет хорошо. «Посмотри, — шептали деревья, — посмотри, как мы раскачиваемся, как мы поем и танцуем».
Я откусила еще кусок, на глаза мне навернулись слезы.
Где-то глубоко внутри я боялась, что это обещание предназначено всем, кроме меня.
Я шмыгнула носом и вытерла слезы рукавом.
И тут споткнулась обо что-то твердое — о камень, торчащий из земли. Я коротко вскрикнула. И тут же одернула себя и зажала рот рукой. Слышал ли Оджин? Подняв глаза, я увидела, что он обернулся на шум, но он был слишком далеко, чтобы я сумела разглядеть выражение его лица. Он подходил все ближе и ближе, и мне стало видно чуть косые брови и орлиный нос. И омрачавший его лицо суровый взгляд. Он убрал руку с меча на боку.
— Что… — Не сумев подобрать нужных слов, он сверлил меня взглядом. А затем провел ладонью по своему изможденному лицу. — Мать все тебе рассказала, да?
— По чистой случайности.
Он посмотрел поверх моего плеча, и я знала, что он не увидел того, что хотел увидеть, — ни тебе тени столицы, ни поблескивания реки Хан. Мы ушли слишком далеко от города, чтобы имело смысл возвращаться.
— Пошли, — тем не менее сказал он. — Я отведу тебя домой.
Но я будто в землю вросла.
— Мы в пути уже часа два, не меньше. Два часа у вас уйдет на то, чтобы проводить меня до дома, и еще два, чтобы вернуться обратно. День практически закончится и пройдет впустую. — А затем добавила: — Приговор медсестре Чонсу вынесут меньше чем через четыре дня. А когда вы доберетесь до Тамяна, останется всего два. И вы не успеете вовремя вернуться и убедить в своей правоте командира Сона. Вам нельзя терять время.
Оджин стоял неподвижно, спиной ко мне, и смотрел в направлении реки Хан. Судя по его напряженным плечам, сдаваться он не желал.
— Нам придется пройти через дюжину деревень, — предупредил он, — миновать реки и горы. В дороге тебе только хуже станет.
— Это не важно; я ыйнё и могу о себе позаботиться.
Он не сдвинулся с места.
— Я сама выбрала этот путь, — сказала я, повысив голос. — Это единственный путь, по которому я сейчас могу идти, и вы не должны меня его лишать.
Плечи Оджина поникли, и, развернувшись на пятках, он прошел мимо, не глядя на меня.
— Ты совершенно невыносима, — сказал он, когда я его догнала.
— Меня трудно выносить, потому что я права, наыри? — вежливо поинтересовалась я.
— Да. — Он против воли улыбнулся. — Ты права, медсестра Хён. Ты всегда права.
Дальше мы шли молча. Я надвинула шляпу пониже, чтобы скрыть довольную улыбку. Рядом с Оджином даже горы казались мне выше, а в окружении лугов с колышущейся травой мы как будто очутились в нашем собственном маленьком мире, где было легко забыть — пусть на кратчайший миг — об отчаянном положении, в котором мы оказались, и о печали, все еще пронизывающей меня.
— Значит, вы знаете, что Минджи сейчас в Тамяне, — сказала я какое-то время спустя. — А как тамо Сульби и медсестре Оксун удалось выяснить это?
— Полагаю, мама рассказала тебе и об этом.
— Не вдаваясь в детали.
— Медсестре Оксун стало известно, что отец Минджи не так давно обращался к другому врачу. Вероятно, он был ранен во время своего короткого путешествия в Тамян. Мне показалось странным, что он уехал в Тамян сразу после резни в Хёминсо, и я выяснил, что у него там есть родственница, хотя и дальняя. Вчера я спросил его об этом, он побледнел и стал умолять меня не вмешивать ее в расследование, сказал, они не хотят, чтобы ее арестовали и пытали, как медсестру Чонсу. И это подтвердило имевшиеся у меня подозрения.
Все мое тело до кончиков пальцев начало покалывать. Я крепко сцепила руки.
— Мы обязательно узнаем, что же произошло той ночью, — прошептала я. — Ведь жертвы из Хёминсо сопротивлялись убийце, и если тот был в маске — или что там еще было у него на лице, — наверняка кто-нибудь из них мог ее сорвать.
— Я тоже на это надеюсь, — отозвался Оджин. — Надеюсь, что Минджи видела мельком лицо преступника.
— А если нет?
— Тогда мы спросим, не слышала ли она его голос. Убийца — мужчина или женщина? А если ей неизвестно и это, мы зададим вопрос, который беспокоил меня с самого начала: как ученица Минджи умудрилась не стать жертвой резни?
Тем временем над нашими головами начали сгущаться темные облака, зарядил мелкий дождик. Вот-вот должен был подняться ураган. Мы вошли в лес у подножия горы и зашагали по извилистой тропе, по которой много кто ходил до нас, как вдруг я разволновалась. Тропа казалась бесконечной, нас и Тамян как будто разделяла вечность.
— Приближается гроза, наыри, — сказала я. — Когда мы доберемся до какого-нибудь городка, давайте возьмем напрокат лошадей, иначе наше путешествие окажется слишком уж долгим. — Я развязала дорожный мешок и достала монеты. — У меня хватит на них денег.
— Они не понадобятся. За горами есть город, в котором имеется отделение полиции, — ответил он. — И я возьму лошадей там. — Он немного помолчал. — Ты умеешь ездить верхом?
— Да.
— Нам предстоит долгое путешествие на лошадях. Если у тебя заболит плечо, ты не преминешь сказать мне об этом?
— Да, — солгала я.
— И тебе потребуется что-нибудь, чтобы защищаться. В этих местах шастает много бандитов и диких зверей.
— У меня кое-что есть. Кинжал. Мне его подарила мать.
— Правда? Дай взглянуть. — Он взял у меня серебряный футляр, вынул кинжал из ножен и, присмотревшись, чему-то сильно удивился. — Он из военного округа Пёнён, где были выкованы лучшие ножи чандо. Ты уверена, что ты безразлична своей матери? Потому что тогда очень странно, что она купила тебе такую вещь.
Я вздохнула.
— Я была не совсем права насчет нее. — Мне вспомнились ее слова. — Мать рассказала мне, почему дала мне такое имя.
— Правда? Горю нетерпением узнать, почему кто-то сподобился назвать свою дочь Пэк-хён. «Добродетельный старший брат».
И снова я ощутила какое-то странное покалывание, все мои мышцы напряглись. Мне чудилось, будто я должна что-то
— Это из-за сна…
Я вспомнила, откуда мне было знакомо это чувство. Я знала это все возрастающее отчаяние, когда ум разрывался на части — оно возникало каждый раз, когда я была очень близка к тому, чтобы поставить верный диагноз пациенту, и одновременно очень далека от этого. И чем дольше я определяла значение разных симптомов, тем сильнее становилось мое отчаяние. Но теперь я увидела все четко и ясно.
Рассказанная матерью история моего имени.
Письмо медсестры Хё-ок, которое по случайному совпадению начинается с имени.
Имена очень важны в нашем королевстве.
Я-то думала, что мать назвала меня так из досады, что у нее родился не желанный мальчик, а девочка, но нет, она назвала меня так из-за сна. А в основе имени моего младшего брата лежит последний слог моего имени. Хён. Один общий слог, обозначающий родство.