Джулия Куинн – Словно в раю (страница 47)
– Нет, – ответил Маркус, растягивая слог так, чтобы выиграть время на размышления. Но что хорошего эти размышления могли ему принести, он не знал. – Я просто думал…
И на этом Маркус Холройд остановился.
– Мы отвратительно играем, – сказала Онория, пожимая плечами. – Но нет смысла закатывать истерики или хныкать. Мы ничего не можем с этим поделать.
– Больше заниматься? – осторожно посоветовал Маркус.
Он бы ни за что не подумал, что у человека на лице могут быть одновременно уживаться презрение и изумление, но Онории это удалось.
– Если бы я полагала, что занятия действительно могут нам помочь, – проговорила она, сжав губы в линию, хотя в глазах её плескался смех, – то поверь мне, в мире не существовало бы более прилежной ученицы.
– Но, возможно…
– Нет, – твёрдо заявила девушка. – Мы играем просто отвратительно. И всё тут. В нас нет ни капли таланта, ни музыкального слуха.
Маркус не мог поверить в услышанное. Он присутствовал на стольких выступлениях Смайт-Смитов, что просто чудо, как он не разлюбил музыку. В прошлом году, когда Онория совершила свой скрипичный дебют, она выглядела сияющей, исполняя свою партию с широкой улыбкой, словно забывшись от восторга.
– Вообще-то, – продолжила Онория, – я нахожу в этом некий шарм.
У Маркуса не было уверенности, что в мире отыщется ещё одно человеческое существо, которое согласится с подобным суждением, но он не стал озвучивать свои мысли.
– Поэтому я улыбаюсь, – говорила Онория, – и я делаю вид, будто наслаждаюсь нашей игрой. В каком-то смысле я получаю удовольствие от нашего квартета. Смайт-Смиты устраивают музыкальные вечера с 1807 года. Это стало семейной традицией.
И затем она добавила более тихим, задумчивым тоном:
– Я считаю, что мне очень повезло иметь семейные традиции.
Маркус подумал о своей семье, точнее о той зияющей пустоте, где никогда не было никакой семьи.
– Да, – тихо согласился он. – Тебе повезло.
– Например, – сказала Онория, – я надеваю свои «счастливые» туфельки.
Маркусу показалось, что он ослышался.
– На время выступления, – пояснила она, слегка пожимая плечами. – Это особая примета нашей ветви рода. Генриетта и Маргарет вечно спорят о том, кто начал её первой, но мы всегда надеваем красные туфли.
Красные туфли. Вожделение, растоптанное мыслями о крестовых походах музыкантов-любителей, снова подало признаки жизни. Внезапно красные туфли превратились в самую соблазнительную вещь на свете. Господь Всемогущий!
– Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? – Спросила Онория. – Ты выглядишь слишком румяным.
– Со мной всё хорошо, – хрипло ответил Маркус.
– Мама ни о чём не догадывается, – сказала она.
Если бы Маркус не покраснел раньше, то сделал бы это сейчас.
– Прошу прощения?
– Насчёт красных туфель. Она не знает, что мы их надеваем.
Он прокашлялся:
– Есть какая-то причина, по которой вы держите этот факт в секрете?
Онория ненадолго задумалась, затем потянулась и отломила ещё кусочек пирога.
– Не знаю. Не думала об этом. – Она положила кусочек в рот, прожевала и пожала плечами. – Вообще-то, теперь, когда я думаю об этом, непонятно, почему это именно красные туфли. Они могли бы быть зелёными. Или синими. Нет, не синими. В этом нет ничего необычного. Но зелёные подошли бы. Или розовые.
Красные, и
– Думаю, мы примемся репетировать, как только я вернусь в Лондон, – проговорила Онория.
– Как жаль, – заметил Маркус.
– О, нет, – запротестовала она. – Мне нравится репетировать. В нашем доме сейчас нет ничего, кроме тиканья часов и обедов на подносе. Так хорошо собраться вместе и поболтать.
Она застенчиво взглянула на него:
– Мы разговариваем не меньше, чем репетируем.
– Неудивительно, – пробормотал Маркус.
Онория взглядом дала ему понять, что не пропустила мимо ушей эту колкость. Но она не обиделась. Маркус знал, что она не станет обижаться.
И тут он понял: ему нравится то, что он знает, как она отреагирует. Как замечательно, когда так хорошо знаешь другого человека.
– В этом году, – продолжила девушка, явно собираясь закончить разговор, – Сара снова будет играть на фортепиано. Она действительно моя самая близкая подруга. Мы отлично проводим время вместе. А Айрис сыграет на виолончели. Она почти моего возраста, и я всегда хотела с ней подружиться. Она тоже была у Ройлов, и…
Она замолчала.
– Что такое?
Онория выглядела обеспокоенной. Она заморгала:
– Я подумала, что она не так уж плохо играет.
– На виолончели?
– Да. Представляешь?
Маркус счёл этот вопрос риторическим.
– В любом случае, – продолжила Онория, – Айрис выступит, вместе со своей сестрой Дейзи, которая, к моему глубокому сожалению, играет просто чудовищно.
– Хм…
– Чудовищно в сравнении с большинством людей или чудовищно для Смайт-Смитов?
Онория пыталась сдержать улыбку:
– Чудовищно даже как для нас.
– Тогда это весьма прискорбно, – заключил Маркус с удивительно серьёзным лицом.
– Знаю. Думаю, бедняжка Сара надеется, что в неё ударит молния за эти три недели. Она едва пришла в себя после прошлогоднего выступления.
– Я так понимаю, она не улыбается со счастливым лицом?
– А ты разве не был там?
– Я смотрел не на Сару.
Онория открыла рот, но поначалу не от удивления. Её глаза ещё горели нетерпением, какое бывает у людей, когда они готовятся отпустить особенно остроумное замечание. Но прежде чем хоть слово слетело с губ, она сообразила, что именно он сказал.
И только тут сам Маркус понял, что он сказал.
Очень медленно Онория склонила голову в сторону. Она смотрела на него так, как будто… Как будто…
Он не знал. Он не знал, что это означает, но мог бы поклясться, что её глаза потемнели, пока она сидела вот так, глядя на него. Они стали темнее и глубже, и он думал только о том, что она видит его насквозь, видит его сердце.
Его душу.
– Я смотрел на тебя, – произнес еле слышно Маркус. – Только на тебя.