Джулия Куинн – Герцог и я (страница 72)

– Ваш долг, – решительно заявила мать, – уважать выбор сестры и предоставить ей возможность без посторонней помощи решать свои проблемы… Тем более, – добавила она, бросив взгляд в сторону лестницы, – именно этим она и занимается.

– Но это как раз потому, – вмешался Энтони, – что мы вовремя…

– Если кто-то из вас троих произнесет еще слово, – с пафосом воскликнула леди Бриджертон, – я прилюдно отрекусь от него!

Послушные отпрыски сочли за благо повиноваться. Саймон же с удовольствием наблюдал, словно из бельэтажа зрительного зала, эту сцену и довольно посмеивался.

– А теперь, – проговорила строгая родительница, – самое время всем нам покинуть этот дом. Не правда ли, мои милые?

С этими словами она направилась к застывшему как статуя Колину, который уже угадал ее намерения и поднял обе руки, защищая уши. Однако леди Бриджертон изловчилась ухватить одно из них и повела к двери, а остальные сыновья покорно потянулись следом.

Дафна залилась таким веселым смехом, что Саймон, опасаясь, как бы она не свалилась с лестницы, еще крепче обхватил ее.

Стоя у порога, Вайолет Бриджертон обернулась к Саймону и самым светским тоном произнесла:

– Была рада увидеть вас в Лондоне, Гастингс. Еще неделя отсутствия, и я доставила бы вас сюда таким же способом. Разрешите откланяться, ваша светлость!

Она величественно переступила порог, и тяжелая дверь закрылась за беспокойным семейством Бриджертон.

Продолжая смеяться, Саймон посмотрел на Дафну и сказал:

– Неужели эта непревзойденная актриса – твоя мать?

– У нее много скрытых талантов, – с гордостью ответила жена.

– Не могу не согласиться.

Дафна посерьезнела.

– Прости моих братьев, Саймон. Они…

– Ерунда! – прервал он ее. – Они просто очень любят тебя. Однако не больше, чем я. И если бы я не знал этого, то разговаривал бы с ними по-другому. Но что слова, – чуть охрипшим голосом сказал он, когда они возобновили свое шествие по лестнице. – Позволь мне подтвердить их иным способом…

Судя по взгляду, которым она одарила его, позволение было получено. Он подхватил ее на руки, донес до площадки второго этажа и спросил:

– В какую комнату?

– В твою, – прошептала она.

– В нашу, – поправил он. – Я люблю тебя.

Насколько трудно ему давались эти простые слова раньше, так как он не знал, не чувствовал, не мог себе объяснить, что именно они означают, настолько легко и естественно вырывались они сейчас из глубины его души. Ему хотелось повторять их снова и снова.

– Я знаю, – просто сказала она. – Я тоже люблю тебя.

– Если я когда-нибудь еще причиню тебе боль, – сказал он, расстегивая крючки и пуговицы на ее платье, – разрешаю тебе убить меня. Довершить дело, начатое твоим братом.

– Я никогда этого не сделаю, любимый!

За клятвой последовал страстный поцелуй.

– Я так люблю тебя, Дафф, что готов, как в сказке, подарить тебе весь мир. Сейчас, как никогда раньше, я понимаю всех этих мифических героев.

– Зачем мне весь мир? – спросила она с улыбкой. – Мне нужен только ты… И желательно без сапог.

– О, герцогиня! Ваше желание для меня закон.

Один за другим сапоги полетели на пол.

– Что-нибудь еще, миледи?

– Да, конечно. Вашу сорочку, пожалуйста.

Сорочка, взметнулась ввысь, а затем спланировала на банкетку.

– Теперь все? – поинтересовался Саймон.

– Отнюдь нет. – Дафна, стыдясь этого слова, считавшегося в высшем свете весьма неприемлемым для уст молодых леди, молча указала на его брюки. – И это, будьте так любезны…

– Как это совпадает с моим желанием, миледи!

Не без труда – так как брюки стали чересчур тесными в данный момент – он избавился и от них.

Последнее приказание Дафна отдавала, уже сидя в постели.

– Что еще, ваша светлость? – спросил Саймон.

– Боже, но вы и так совсем голый! – воскликнула она.

– Как вы наблюдательны, миледи, – с почтением ответил он.

Вообще-то ему было совсем не до шуток, и Дафна не могла не отметить этого, однако не была еще расположена закончить игру, так легко и естественно возникшую на фоне недавних обоюдных страданий.

– На мне еще осталось кое-что из одежды, милорд.

– В самом деле? Вот досада! Но это поправимо, миледи.

И он быстро раздел ее.

Обнаженные, они стояли на коленях друг перед другом на обширной кровати под пологом.

– Я хочу тебя, – проговорил он.

– Вижу. И я хочу тебя.

– Нет! – простонал он. – Я хочу проникнуть в твою душу! В твое сердце!

– Ты уже владеешь моим сердцем, Саймон, – со вздохом сказала она.

И тут речи иссякли. К чему слова? Он заполнил ее всю: и душу, и сердце, и тело…

Она извивалась, стонала; чувствовала, что растворяется, исчезает в волнах страсти… вернее, любви. Да, любви… Его любви.

Он понимал, что теряет самообладание: это было выше его сил, – но делал над собой усилие, и не ради себя, а для нее, чтобы дождаться, когда и она… чтобы разделить с ней блаженство.

Внезапно он ощутил, как все ее тело пронзила дрожь, Дафна изогнулась, запрокинула голову, он увидел ее лицо… Никогда раньше в эти мгновения он не видел ее лица. Мысли о собственном семени поглощали его. И сейчас он был поражен застывшим выражением безмерного счастья, полной отрешенности.

– О господи, как же я люблю тебя! – вырвалось у него, и он продолжил свои движения.

Она открыла глаза и с тревогой в голосе спросила:

– Саймон, ты не забыл?.. То, что всегда…

Он понял ее с полуслова. Она продолжала тем же сдавленным шепотом:

– Я не хочу… не нужно… чтобы ты делал это только ради меня… Не надо, если ты сам не…

Комок встал в его горле, но он сразу почувствовал разницу: то был не знак приближающегося приступа болезни. Это было предвестие облегчающих слез, наполнивших его глаза, еще одно проявление его безмерной любви.

Он сделал несколько движений, и затем произошло то, чего он сейчас хотел, на что решился сам, по своей воле.

Какое же счастье он испытал, как хорошо и покойно стало на душе и во всем теле!

Дафна легким движением отвела волосы, упавшие ему на лицо, и, целуя в лоб, шепнула:

– Я буду всегда любить тебя.

Он почувствовал, что тает, растворяясь в ее любви, тепле. Она лежала неподвижно, не ощущая тяжести его тела.